У Эдика Истомина после вчерашней спонтанной балдежки на телецентре раскалывалась голова. Вдобавок отец неустанно отстукивал на машинке сценарий для областного театра. Эдик взглянул в зеркало на своё утомлённое лицо, поправил синий берет и захлопнул за собой дверь.
На всем пространстве обширного двора никого не было. Время было рабочее, а народ в доме преобладал занятой. Только у первого подъезда на скамейке прохлаждалась странная и не присущая элитному двору личность, которую по небритым щекам, глине на брюках и под ногтями можно было признать за деревенского печника. Это была местная достопримечательность – скульптор Леня Клюквин, проживавший в третьем подъезде и обитавший большей частью в подвале первого, где у него имелась обширная мастерская.
Встрече со скульптором Эдик обрадовался: у них давно завязались приятельские отношения. Клюквин однажды прочитал книгу отца Эдика «Живун» и под ее впечатлением взялся за создание монументальной скульптурной группы «Ханты за чтением». Для этого у писателя Ивана Истомина была выпрошена напрокат оленья малица, в которой Эдик неоднократно позировал Клюквину, а по окончании сеанса выпивал с ним в мастерской, закусывая кильками. Когда работа над скульптурой завершилась, контакты сошли на нет, поскольку скульптор из поля зрения Эдика исчез. Но сегодня он снова объявился, хотя и в очень помятом виде.
– Привет! – подбежал к нему Эдик.– скинемся по рублю?
И, увидев на лице скульптора замешательство, добавил:
– по рваному? В гастроном молдавское «Гратиешты» завезли – просто нектар. Я сбегаю.
– Да нет, – с тоской возразил ему Клюквин. – С выпивкой у меня теперь покончено. Я прошел курс лечения антабусом. Это такая жуткая дрянь, что после нее о выпивке вспоминать не хочется. А все из-за бродячего хорька и худсовета.
– Да как ты мог лишить себя радости? – искренне огорчился за него Эдик. – Если бы ты был алкаш, а то так, умеренно выпивающий, для вдохновения, как все художники. И причем здесь хорьки из худсовета?
– Ах, Эдик. Хорьки они и есть хорьки. Я год над «Хантами за чтением» работал, ты знаешь. У нас же зарплаты не бывает, только гонорары за проданные произведения. Думал, подготовлю скульптуру на выставку в Москве, мне заплатят. А если повезет, то какой-нибудь музей ее купит и все затраты окупятся. Скульптура даже в плане выставкома стояла. А на худсовете Союза художников работу неожиданно забраковали: якобы нет в ней динамики, экспрессии и правды жизни. А не подумали, можно ли у одевшего малицу отобразить динамику движения? Да, мои ханты не бегут никуда, а стоят над раскрытой книгой. Потому и лица у них застывшие. А что ножи у каждого на поясе, так в этом и есть правда жизни: в тундре без ножа погибель. Так меня и слушать не стали. А на выставку другая работа рекомендована: доярка с подойником. Я, конечно, догадался, откуда ветер дует и почему меня прокатили. Критикую много и без разбора личностей. А сделать ничего не могу. После худсовета пошел и с горя напился. И заливал обиду в своей мастерской целую неделю. Однажды ночью лежу я на своем диване под малицей и чувствую, что по мне кто-то бегает. С пола – на меня, с меня на стол, а потом обратно. Зажгу свет – нет никого. Только засну – снова та же беготня. Ну, думаю, допился до «белочки». Собрался с духом и к психиатру. А тот и рад, давай меня – лечить антабусом, после которого от одного упоминания о выпивке душу выворачивает. Вчера это лечение окончилось. Сегодня захожу в мастерскую, включаю свет, а у меня на столе хорек сидит и не боится. Вот кто по мне бегал! Он в подвале давно завелся, мышей ловил и у меня объедки подбирал. Я из-за него, паршивца, с выпивкой завязал. Сижу вот здесь и жить не хочется.
– Как я тебя понимаю, – пожалел приятеля Эдик. – Влип ты со своим худсоветом. Теперь у тебя нет ни денег, ни возможности расслабиться. И не хорек в этом виноват. Надо нам твоих коллег по творчеству наказать и дело поправить. Кто там у вас председатель худсовета?
– Да разве можно его решение отменить? Худсовет – орган коллективный, – засомневался скульптор.
– Отменить все можно, – пообещал Эдик. – У тебя на корешке книги что написано?
– Ничего не написано, – пояснил Леня, – книга переплетом на пол направлена, его не видать, если не наклониться.
– Вот и хорошо, – обрадовался Эдик. – Значит, дело можно исправить, пока скульптура в гипсе. Ты сегодня же сделай надпись на корешке, а я расскажу обо всем отцу и попрошу позвонить куда следует.
И разошлись. Клюквин – в зал мастерских худфонда, где до того времени сохранялась в забвении его скульптура, а Эдик – домой, к отцу, под рукой которого стоял наготове телефон и лежал справочник телефонов очень ответственных людей. Во времена, о которых идет речь, во всем шестидесятиквартирном доме телефон имелся только у военкома, областного прокурора и писателя Ивана Истомина. Последний так привык к нему, что уже не мог без него обходиться. Вот и теперь, выслушав Эдика, поднял трубку и набрал номер отдела культуры областного комитета КПСС. После обмена положенными в таких случаях дежурными фразами Истомин сообщил, что, по дошедшим до него сведениям, вдохновленный его книгой «Живун» талантливый тюменский скульптор Клюквин изваял скульптурную композицию «Ненцы читают Ленина», но его высокоидейный замысел был не понят художественным фондом и областной организацией Союза художников России. И попросил разобраться. Писателя вежливо поблагодарили и ничего не пообещали. Партийцы всегда так делали.
Но искра попала на сухой ягель, который не замедлил разгореться. Еще не утих политический скандал после того, как в Салехарде на скульптуру Ленина, напротив здания окрисполкома, неизвестные ночью надели малицу. «Чтобы дедушка не замерзал, однако». Неизвестных не нашли, да и не искали. Малицу с монумента сняли, а после долгих размышлений и консультаций с Москвой и КГБ происшествие расценили как выражение подлинной любви ненецкого народа к основоположнику пролетарского интернационализма. Не успело утихнуть эхо этого события, как молодой ненецкий поэт Леонид Лапцуй написал большую поэму «Тропа» о Ленине в тундре, которая, хотя полностью еще и не переведена, но обещает стать свидетельством торжества ленинской национальной политики на Тюменском Севере. А значит, правильного руководства со стороны обкома партии. И вот на фоне этих замечательных событий совершенно некстати возник инцидент в областном отделении Союза художников. Разобраться следовало немедленно.
Уже на следующее утро к зданию художественного фонда подкатила обкомовская черная «Волга». Из нее вышел сам заведующий отделом культуры. После беглого осмотра помещений и работ местных художников, он задержался возле скульптурной группы, изображавшей двух северных аборигенов в малицах за чтением толстой книги.
– А это что за работа? – невинно поинтересовался партаппаратчик, обращаясь к председателю худсовета и директору художественного фонда.
– Да это неудачная работа скульптора Клюквина, она была нами отбракована и предназначена на слом, – наперебой заторопились пояснить художники. – Вы посмотрите, какие напряженные лица у ее персонажей. С такими лицами не книги читают, а учебники философии. У северян таких лиц не бывает. Сюжет скульптором надуман и не соответствует правде жизни. Сошлись на морозе два ханта в малицах, у обоих ножи на поясе, и не нашли ничего лучше, как углубиться в чтение книги. И ведь уже давно читают – книга посередине развернута. Такой бред мы пропустить не смогли.
– А какую книгу они читают? – задал наводящий вопрос завотделом.
– Да какая разница? Уж не Льва Толстого и не Чехова.
– А вот мы сейчас посмотрим, – сказал завотделом обкома и склонился, чтобы разглядеть переплет. – Будьте добры, полюбуйтесь, чем заняты дети Севера, – продолжил он, выпрямляясь.
Директор худфонда и председатель худсовета, мешая друг другу, склонились перед скульптурой. Когда оба восстановили свое первоначальное состояние, их лиц было не узнать. Партаппаратчик не дал им опомниться: «Правильно, низко кланяться следует таланту скульптора Клюквина. А то, видите ли, им лица оленеводов не нравятся, и одеты они не так. Спрашивается, с какими лицами люди читают Ленина? С самыми напряженными и внимательными. Они же не Зощенко читают, чтобы прихахатывать. Что мы здесь видим? Два оленевода выехали из тундры на праздник. Зашли в Красный чум, чтобы сверить результаты соцсоревнования между бригадами и найти ответы на животрепещущие жизненные вопросы. А это каслание, копытка, падеж, отел, волки, холод, гололед, гнус и прочее. Где им найти правильное понимание всего этого массива событий, в какой книге? У Аверченко? У Ахматовой? Еще у кого? Правильно – только у Ленина. Вот и взяли они в Красном чуме именно его том. А то, что раскрыт он посередине, означает, что они прочли много и оторваться не могут от глубины мыслей вождя. Потому и лица у них напряженные. Я гляжу, у вас они не такие – легкомысленные, оторванные от жизни. А сами вы в тундре давно бывали? Ах, совсем не бывали? Есть мнение обкома направить вас в творческую командировку к оленеводам с лекциями на тему «Социалистический реализм в творчестве тюменских художников». Готовьтесь пока. А на завтра соберите экстренное заседание худсовета и повторно рассмотрите скульптурную композицию «Ненцы читают Ленина». С учетом ее политической зрелости и важности. Кстати, перед худсоветом настоятельно рекомендую каждому из вас прочесть поэму Леонида Лапцуя «Тропа». О положительных результатах прошу мне сообщить.
Оставив ошарашенных художников размышлять над своей политической незрелостью и о возможных последствиях, завотделом отбыл в обком.
А в коридорах и мастерских худфонда этот визит долго еще обсуждался.
– И кто же такой этот Лапцуй, без изучения которого современный художник творить не может? – задавал коллегам вопрос живописец–станковист Барилкис.
– Ах, Гидон, Гидон, – отвечал ему другой станковист, острый на язык Москвин. – Ты же не в Литве, пора привыкать к Сибири. На наших просторах кто не знает Лапцуя, тот ничего не знает… Так что пиши своих милиционеров и помалкивай в тюбик. Это и есть социалистический реализм.
