В облике моего старшего товарища – в натянутой осанке, зачёсе волос, манере держаться –угадывается напористая, ершистая натура. В бытность начальником милиции, например, узнав, что квартиру, предназначенную трудяге-оперу, вдруг, по усмотрению «самого», переиначили выделить кому-то из своих, управленческих, пошёл отстаивать правоту. Да ещё с угрозой: мол, жаловаться будет в обком партии. Ведь отстоял!
Возглавляемый им отдел милиции был передовым, и зачастившим с проверками комиссиям не удалось скомпрометировать этот успех. Однако рассказ не о том, как работалось, а как воевалось Александру Колтунову, едва переступившему порог совершеннолетия.
– В Омске, где я жил с родителями, – вспоминает Колтунов, – весь наш десятый класс сразу попросился на войну. Бутаков, Рыбаковский, Санников… Хотя нет, тот в сапёрное училище подался. Горбатенький тоже не в счёт… В общем, ребят набралось тринадцать. Нас призвали только осенью. Барабинск… 238-й отдельный лыжный батальон… Ну а встреча с врагом – в сорок втором.
Окопное лихо
То была первая настоящая атака. Рваный бег с пальбой по февральской заснеженной пересечёнке. Отчаянный бросок на выживание. Вчерашних школьников, ошалевших от грохота, криков, свиста пуль, бросили в самое пекло.
В обманную пустоту траншеи корешок Бутаков заскочил первым. Нарастающий вой мины, как раз за бруствером, разрешился от бремени чёрным выплеском взрыва, унеся осколки
в «молоко». Но уже выскакивал из-за выступа, опасно бросался навстречу немец в каске. И угодил после неудачного штыкового выпада под удар лопаткой. Боковым – в голову. Каска с разрубленным ремешком крепления слетела. Успев подскочить, тоже лопаткой приложился и друг. В общем, отправили немца в глубокий нокаут. Но горячка не прошла. Заведённые, они не могли остановиться.
Немцев уже выбили. Прибежал встревоженный ротный. Увидел: сидят салаги возле изрубленного немца и плачут. Тотчас обоих с нервным срывом отправили в медсанбат. Но и там, среди белых матерчатых стен, успокоительных пилюль и уколов, лучше не становилось. В дичайшей тоске осознавалась неотвратимость этой безнадёги, когда надо убивать. Ужаленный мозг искал способы избавления и не находил. Везде ждал позор. Через неделю, когда оклемался, всё дурное из мыслей сошло. Твёрдо решил – воевать честно, по судьбе: убьют – так убьют.
Сон в руку
В овраге под белёсым небом стоял ровный свет, слитый с цветом снега и маскхалатов. Автоматчики расположились кто где, группками или в одиночку. Отдыхали, используя временную передышку. Командиры убыли получать приказ.
Сверху задувало. Там, на обозримом пространстве, как на столешнице, лежал мартовский снег – грязной искромсанной скатертью, в подпалинах, изрытиях, чёрных пятнах прожёгов. Попировали на ней, как положено в настоящей военной драке. И теперь немым укором догорали перед немецкими траншеями три сожжённых танка Т-26.
Возле штабеля пустых ящиков из-под мин пригрелось. Валенки, ватник под маскхалатом, бельё, подбитое верблюжьей шерстью, хорошо держали тепло. Рядом сорокалетний солдат Иннокентий Баранов сворачивал, мусоля, самокрутку. А он, Колтунов, незаметно задремал, и привиделся сон. Будто у себя в Омске чаёвничает с родителями. Пить страсть как хочется, прямо спасу нет. Мать наливает из самовара одну чашку, другую… четвёртую, пятую… Жажду не залить.
Вдруг почувствовал: кто-то толкает в плечо. Видит весёлое лицо корешка Бутакова:
– Кончай ночевать – выходи строиться.
– Слушай, Кеша, – говорю, – вот такой сон. Будто пью чай и напиться никак не могу. К чему это?
– Плохой сон, паря, – был ответ. – Напоить тебя должны. Чем-чем? Сам кумекай…
Был уже март сорок второго. Шестая гвардейская наступала слева, как раз на те траншеи, где с Бутаковым недавно срубили немца. Враг не выдержал, сдал ледяные бастионы или что-то вроде того… Саня рассмотрел: толстенные стены из снега, пропитанные водой, стали ледяными, защищая от пуль
и осколков. Имелись бойницы даже под пушку. Один такой заняли впятером: трое с пулемётом «Максим», замкомандира роты автоматчиков Кулько и он – связным. В задней стенке, не такой прочной, наковыряли амбразур. Приготовились… Одну атаку отбили.
Он помнит, как расстрелял диск. Вытащил из подсумка другой. Только примерился вставить, и вдруг перед глазами полыхнуло огнём. Дальше – темнота, беспамятство. Немцы пулемёт-то засекли и прямой наводкой засобачили под катки. Расчёт погиб, пулемётчику снесло голову, а Колтунова с Кулько контузило.
С месяц потом Саня отходил в лазарете: кружилась голова, почти оглох, временами отключался… После контузии всерьёз замаячила невесёлая доля: охранять где-нибудь в тылу склады с военным имуществом.
Выручил командир санроты 1281-го стрелкового полка, военврач третьего ранга Покровский, направив на курсы санинструкторов. Тем самым нестроевику открыл дверь в действующую армию. В качестве старшины, помощника командира взвода санитарных носильщиков, где потерь среди них, как убедился, оказывалось не меньше, чем в прямой схватке с врагом. Бывало, выкашивало почти всех лезущих под пули за очередным раненым.
– Вот такая штуковина, – говорит Колтунов, на секунду отвлекаясь взглядом на настенные «ходики». Пошёл четвёртый час беседы. Не утомительно ли для ветерана? Но нет. Густой голос в суровой силе. Осанка, как и прежде, натянута по-военному. И память отменная.
– Сейчас много понаписано, – доставая из шкафа книжку в красном переплёте, продолжил мой собеседник, – мол, девчонки-санинструкторы пачками вытаскивали раненых. Вот тут одна пенсионерка хвастает, дескать, аж более трёх сотен вытянула с поля. Чёрта с два. Работа адова, под пулями. Большая физическая сила нужна. Лезли только парами. За 86 давали Героя. Она что, трижды отмеченная? Но мне иногда приходилось и одному. Вот с боевым командиром Дегтярёвым, например… Уже награждённым орденом Красного Знамени, редким тогда.
А там, значит, так: пожарное депо, канава от него к овражку и две копёшки сена метрах в двадцати. Батальонный матюгается: двух санитаров погнал – всех порешило. А Дегтярёв шевелится – значит, жив. Товарищ капитан, говорю, разрешите мне. Но сделаем так: вы придавите огнём – я и проскочу. Возле копёшек дам отмашку – вы снова огоньку. Ну а получилось в темпе.
Вижу, ранен боец в живот и руку. Разглядывать некогда. Я его – цоп! Как куль – и в канаву. А немцы палят – не высунуться. Так и вёз на себе метров четыреста, буравя землю спиной. Умаялся до чёртиков. «Санька, – обещал Дегтярёв в лазарете, – я тебя всю жизнь поить буду». Ну а через три дня меня самого долбануло. Лично я вытащил сорока четырёх.
Изображение сгенерировано GPTчат Полиной Смольниковой
Последний бой – он трудный самый
Колтунов очнулся в снарядной воронке, под животом уходящей вниз. Ещё не зная, что автомат, разбитый в щепки, валяется рядом, кисти рук изуродованы, а металлический осколок рукоятки затвора, пробив шапку, прочно засел в черепной кости.
…Прошедшей ночью в отбитых у врага слитных деревеньках Большое Меркулово и Малое он занимался со своим взводом носильщиков эвакуацией раненых в Кузнецовские Выселки, в полковой медицинский пункт. С ними в темноте на пяти подводах, при боевом охранении, благополучно прибыли на место. Но не успел отчитаться и прилечь отдохнуть, как пришлось возвращаться с распоряжением командира полка: роте танков срочно отбыть в Кузнецовские Выселки.
Уже завиднелось. Оставив за себя старшину Манукяна, вдвоём с повозочным налегке погнали той же дорогой назад. С опаской поглядывали в сторону Мелового: двое связных не прошли. Успели проскочить с километр, как лошадь вдруг взбрыкнула на скаку и завалилась набок. Тотчас с поля долетел рык тяжёлого пулемёта. Стреляли трассирующими, как успел заметить, от Мелового. По лошадиной шкуре дробно простучали пули.
Повозочный куда-то скрылся, а он, невредимый, где канавой, где перебежками среди кустов, всё-таки добрался. Передал танкистам приказ. И четыре тридцатьчетвёрки, грохоча и пуская дымы, подались верхней дорогой. Он вновь со своими занялся поиском раненых и подготовкой к вывозу. По подвалам, оборудованным подле домов, набралось двадцать пять человек. Их на санях отправили через болото по заснеженному кочкарнику. Саня мог уйти с ними как ответственный за раненых. Но придавил соблазн, остался.
В кирпичном доме, бывшей школе, а теперь штабе батальона, чувствовалось напряжение, какое бывает перед боем.
– Сейчас у них утренний туалет. Без завтрака, до девяти, не полезут, – сказал комбат, взглянув на наручные часы. –
В ротах осталось по тридцать–сорок бойцов. Вряд ли удержим, – И обернулся ко мне: – Трофейное оружие знаешь?
– А как же! Вон на сошках в углу пулемёт МГ-34.
– Забирай. И пять коробок патронов к нему.
– На столе «парабеллум». Возьму?
– Бери. И обойма в придачу. Там, в Малом пулемёт «Максим» с обслугой и сержант без опыта с одиннадцатью бойцами. Разберись, что и как: ты же санбрат. Хотя приказывать не могу.
С трофейным ручником и двумя бойцами Колтунов занял оборону в Малом Меркулове на левом фланге. На правом – «Максим». Центр оборонял сержант со своими. Потом была заваруха… Три отбитых атаки. Плотный двадцатиминутный миномётный обстрел. Земля вокруг опасно дымилась взрывами. Одного убило, шестерых ранило. Снова снаряжали их в путь. Двоих, плотно завёрнутых в плащ-палатки, потянули за постромки четверо ходячих – прямиком через болото.
Дальше пошло ещё хуже. Немецкая пушка-автомат «Эрликон» со стороны Мелового прямой наводкой подавила «Максим». В Большом Меркулове, не выдержав натиска, начали отход. При смене позиции, ближе к болоту, Колтунов и схватил свою первую пулю. Без боли, прошив левый тазобедренный сустав, она срубила на бегу. Подумалось: надо ползти… Новая пулемётная очередь подбила снег у плеча.
Он полз, хоронясь за кочками. Снег, по-весеннему рыхлый, проседал, кровенился под правой рукой: значит, всё-таки задело и плечо. Метров через сто заполз в воронку.
…Сколько же пролежал в отключке? Принуждая себя, пошевелил здоровой ногой. Надо ползти
к лошади – там найдут. Грызла боль и левый тазобедренный.
На шум в голове наслоился далёкий нарастающий гул. С трудом разлепил веки: в вышине уродливая рама разведчика «Фокке-Вульф 189» тянулась к Меловому. И как ударило: вспомнил – немцы же рядом. Двое. Сейчас подойдут. Быстро – откуда взялись силы? – съехал вниз на спине, угодил в талую лужицу, вымок. Холода не почувствовал. Затаился. Мелькнула мысль: добьют.
В серых шинелях, пилотках, надвинутых на уши, они уже были метрах в пятнадцати. Колтунов поправил заломленный палец, кое-как выцарапал из-за пазухи пистолет и, зажав его обеими руками, полез на локтях по склону навстречу.
Мимо автомата с разбитым в щепки прикладом… В глаза ударил слепящий свет, отражённый снегами. След, пропаханный его телом, терялся в кустарнике. Никого! Ушли? Ещё не веря в избавление, выполз, держа пистолет наготове. За кустиком открылось тело убитого немца, лежащего на животе. Пулевая стёжка по шинели от пояса к шее топорщилась кусками вырванной ткани. Автомат под левой рукой вжат в снег. И тут осенило: он, Саня, не дался! Была торопливая пальба друг в друга. Дуэль! Он был по-охотничьи быстр и чертовски везуч!
Его нашли в темноте ночи, в четыре часа – рядовой Валиулин и раненный в шею категоричный («Пока Саню не вытащим – в госпиталь не поеду») Прощенко.
Спасибо доктору Вильской: так плотно засыпала раны стрептоцидом, что через двенадцать суток мотаний до стационара обошлось без нагноений. Осколок, торчащий из черепа, поддался только щипцам. Кожа с обмороженных рук и ног сходила струпьями. Сделав рентгеновский снимок тазобедренного сустава, медики назвали Колтунова счастливчиком. Сдвинься раневой канал чуток в сторону, и разнесло бы сустав вдребезги.
Ну а дальше пошла неспешная дорога по жизни. Сперва через мнимую гибель в Ельце: американский «Дуглас», перебрасывающий раненых, с которого его сняли в последний момент, заменив на другого лежачего, был сбит, а список остался. Мать, получив похоронку, уревелась.
Затем через образцовую службу в Тюмени – от простого оперативника до начальника крупного милицейского подразделения. При наградах за раскрытия тяжких преступлений и безупречную службу в органах внутренних дел в течение двадцати семи лет, да через годовщины Великой Победы, что ковалась и его ратным трудом, отмеченным боевым орденом Красной Звезды, он и уйдя в отставку не потерялся – вёл просветительскую работу с молодёжью в совете ветеранов.
…На прощание Колтунов вдруг открылся ещё в одной ипостаси: страстного охотника-лосятника. Оленьи рога, оказывается, один из его трофеев. Я взял на заметку: послушать как-нибудь и охотничьи рассказы. Не сомневаюсь, будет интересно.
