НЕЛЬЗЯ ЗАБЫТЬ
«Меня на службу не брали, медкомиссия браковала из-за слабого зрения. Годен, как было приписано, в строительные войска. В то время я работал плотником на фанерной фабрике. А как началась война, в июле вызвали в военкомат и направили в стройбат. Короткие сборы. Провожали меня жена Галя и двое детей – Сережа и Анютка. Ясное дело, со слезами. Погрузили нас в эшелон, и очутились мы под Киевом. По дороге поезд бомбили, да как-то обошлось.
Высадили возле какой-то деревни. И тут узнаем, что по пути следования кто-то перепутал списки, и вместо строительной части мы очутились в действующей, на фронте. Сначала рыли окопы. Затем нам выдали винтовки. Как с ней обращаться, я не знал. Старослужащие, кто раньше служил или в гражданскую воевал, показали, как надо ее заряжать, куда нажимать, чтобы выстрелить. Они терпеливо все объясняли, даже не смеялись, а сочувствовали, лишь крепко материли тех, кто необученных послал на войну.
И вот он, первый бой. Немцы пошли в атаку, кругом пальба. Все стреляют, и я тоже выстрелил. Второй раз хотел, а патрон заело. Винтовка-то старая, ржавая, много не постреляешь. Что делать? Сел на дно окопа, винтовку положил возле себя.
По цепи бойцов передают приказ командира явиться к нему. Где ползком, где пробежкой по окопу добрался. Тот подает мне пакет и приказывает: «Отнеси в штаб!». «Есть!» – говорю, и побежал выполнять приказ. Кругом всё рвется, пули свистят. Бежал, падал, полз… Старался прятаться. Как меня не убило, бог знает, казалось, все пули летят в меня. Ох, и страху натерпелся. Думаю, вот и мой конец настал. Бегу и молю бога о спасении. Но до штаба добрался. Заскочил, отдал офицеру пакет и обратно. А там и бой закончился.
Настала тревожная ночь. Молнией разнеслась новость, что мы в окружении. «Пропали, хана нам…» – неслись возгласы со всех сторон. Помню хорошо, как соседняя часть раз одиннадцать пробовала переплыть реку на другой берег. А там немцы. Доплывут до середины, а по ним огонь. Тонут. За ними следующие, и опять под огонь. Так все и потонули.
Утро следующего дня. Нет ничего хуже неизвестности. Смотрим, на дороге пыль столбом, движется густая толпа людей. «Ну все, ребята, в плен попали! – сказали старослужащие. – Это немцы наших гонят».
Делать нечего, бросили мы винтовки на землю, встали, как примороженные, и все внутри застыло. Ждали, что будет дальше, о сопротивлении никто и не помышлял. Да о чем тут говорить, когда настало общее отупение и безнадёга.
Ко мне подбежал один немчик и ударил прикладом по голове, я упал. Он обшарил мои карманы, забрал нож – хороший такой, литая ручка – пнул сапогом под зад и показывает автоматом: мол, иди. И погнали нас, как стадо. Шаг влево или вправо, расстрел. Кто отставал, лупили нещадно. К вечеру пригнали к церкви.
Как кормили, лучше не вспоминать. Бывало, сутками ничего не давали, даже пить, а если и дадут, то на драчку. А немцы смотрят и смеются над тем, как мы деремся между собой за еду и воду. Если выведут на прогулку, то положат на землю, дадут команду «плыть», и мы барахтаемся в земле, поднимая пыль и захлебываясь в ней. Затем поднимут и бегом в открытые двери церкви: за две минуты должны вместиться. Нас было свыше пятисот человек, попробуй успеть. Кто не успел, того стреляют по ногам, затем раненых прикладами добивают – дисциплине учили.
Через некоторое время в товарном вагоне увезли в Германию. Я очутился в концлагере возле Берлина. А там была одна работа: утром выгоняли, вечером обратно загоняли в бараки. Голод и холод, все претерпел. Люди умирали, приходили другие, а я всё жил. Не зря мы – Силины, должны всё выдюжить. Да и надежда грела, что рано или поздно нас освободят.
В конце марта сорок пятого на наш концлагерь налетели американские самолеты и начали бомбить. Несколько человек убежали, и я вместе с ними. Идем, а навстречу комендант: «Что вы не убежали к своим?» – спрашивает. «А куда бежать?» – отвечаем. «Ну пойдем обратно» – говорит. И мы вернулись.
Освободили нас американцы. Они ребята жесткие, особенно не церемонились. Предателей и полицаев, а также коменданта, не раздумывая, повесили. Затем начали склонять, чтобы мы уехали жить на запад, говорили, что нас как изменников советская власть не помилует, будут судить. Думаю: «Куда я поеду, дома меня жена и дети ждут, да и какой я изменник, я перед советской властью чист».
В мае нас передали в Красную Армию. Комиссия меня особенно не проверяла. Только допросили. Что с меня взять, солдат есть солдат. В июне отправили в поезде на родину. Приезжаю, прихожу домой как раз под вечер. Галя, жена моя, только пришла с работы. Смотрит на меня удивленными глазами и говорит: «Ты как уехал на войну, так и пропал, только получили с дороги два письма. Ходила в военкомат, там ничего определенного сказать не смогли».
Ну я ей и поведал о своей жизни в концлагере.
Наутро пошел опять на фанерную фабрику: семью-то кормить надо.
Записал Александр ШЕЛУДКОВ /фото из открытых источников/
