Легко рассуждать о войне тому, кто там не был. Тому же, кто видел все её ужасы, даже в преклонном возрасте трудно удержаться от слёз.
Жанна Васильевна Граммакова добрую половину своей жизни прожила в посёлке Винзили. Меж тем она – коренная ленинградка. Во всём её облике – сдержанность и благородство. Даже говоря о тяжёлых моментах своей жизни, Жанна Васильевна прячет эмоции. “Мы с семьёй эвакуировались только в июне сорок второго, а первый год Великой Отечественной прожили в Ленинграде, – рассказывает она. – Помню, как сейчас: началось всё с бомбёжки города, первым делом взрывали Бадаевские склады – сахар тёк ручьями, как вода. Немцам важно было оставить нас без какого бы то ни было провианта. Потом бомбардировки города стали всё более частыми (о них сообщала воздушная тревога).
В моменты, когда мама наспех собирала меня, чтоб бежать в бомбоубежище, меня начинала бить дрожь. После мирной жизни привыкнуть к грохоту взрывов было невозможно.
Начался страшный голод. Сначала всем оставшимся в живых выдавали по 300 граммов хлеба на сутки, затем по 150 граммов на иждивенцев. Весной и летом было полегче – росла трава, можно было её есть. В магазинах, кроме соевых бобов и соевого молока, ничего не было. Немцы по всему городу раскидывали листовки, в которых было написано: “Доедайте соевые бобы и готовьте себе гробы!”. У мамы были кусочки каракульчи – ей удавалось менять мех на жмых”.
Ежедневно, по утрам, как рассказала Жанна Граммакова, группа людей обходила все квартиры, чтобы собрать покойников (чаще всего изголодавшиеся умирали во сне). В каждый двор заезжала грузовая машина, люди выносили из подъездов трупы и складывали их в кузов. Покойников везли на кладбище. Иной раз машина не поспевала в срок, и многим приходилось вывозить своих умерших близких на санях.
Все коммуникации были нарушены. За водой ходили на Неву. Чтоб согреться, прямо в квартирах мастерили печки-буржуйки, в огонь шло всё – книги, деревянные столы, стулья.
“Мама в ту пору была беременна сестрой Нонной, – вспоминает Жанна Васильевна. – А мне было семь лет. Отчима на фронт не забрали, так как у него были проблемы с ногами. Его зачислили в трудармию. Когда мама в феврале сорок второго ушла рожать, меня она с отчимом не оставила – побоялась, что он меня съест. В блокадном Ленинграде были случаи каннибализма. В большей степени этому были подвержены мужчины, многие от голода буквально ума лишались. Помню, жил у нас во дворе мальчик Славик, мы знали друг друга, у нас были общие знакомые. И вот однажды утром, перед очередной бомбёжкой, все бросились в убежище. Из нашего двора повалил народ, но Славика я не увидела. Стала спрашивать знакомых, где он. Мне сказали, что его накануне съел отец”.
“Неподалёку от нашего двора жили монашки, – продолжает она. – Мама оставила меня у них. Кормили меня какими-то лепёшками, а пить давали кипяток с сахарином. Через девять дней мама вернулась с новорождённой сестрой. Ни одной монашки в живых к тому времени не осталось, да и я уже практически заснула вечным сном, укутавшись во все имеющиеся в доме одеяла. Мама вовремя подоспела, не дала мне умереть”.
Несмотря на то что шла война и свирепствовал голод, люди работали в обычном режиме. Жанне приходилось преодолевать свой страх и даже во время бомбёжек ходить за детским питанием для Нонны, ведь родители были на работе. Её часто останавливали патрульные, заставляли идти в бомбоубежище, но она бежала домой кормить сестру.
А потом была долгожданная эвакуация: людей переправляли на катере через Ладожское озеро. С двух сторон катер обстреливали немцы, но удалось семье остаться в живых. В конце июля 1942 года Жанна с мамой Антониной Михайловной и сестрёнкой приехали в Тюмень, к бабушке и дедушке. Отчим перебрался к ним позже.
Дед с бабкой жили в своём доме с огородом. Дедушка вскоре умер. А бабушка продала дом и отправилась к младшей дочери на Кавказ. Антонине Михайловне полагалась жилплощадь. Так она с дочерьми оказалась в комнатушке подвального помещения дома на перекрёстке Володарского – Челюскинцев.
Работать Жанна пошла в 16 лет в детский сад нянечкой. Старшие классы она вынуждена была заканчивать в вечерней школе. Потом вышла замуж, и только в 30 лет окончила педучилище. Работала воспитателем, заведующей детским садом. На педагогику выбор пал не случайно: Жанна всегда любила детей.
В Винзили семья Граммаковых приехала в 1978 году. “Нам здесь сразу понравилось: чистый, ухоженный, развивающийся посёлок, плюс свежий воздух и красивая природа, – рассказывает Жанна Васильевна. – Владимир устроился экскаваторщиком, а я сразу решила пойти в детский сад. Вакансий на тот момент не было. Выручила Нина Зеленина (она трудилась секретарём поссовета) – предложила мне поработать бухгалтером, вести учёт по детским садам, школе, библиотеке, медучреждению. Потом освободилось место в детском саду. Я работала заведующей в садике “Берёзка”, затем устроилась методистом в детский сад “Сказка”, в котором трудилась и после выхода на пенсию”.
Общий стаж у Жанны Васильевны 40 лет, 28 из которых она посвятила работе в сфере дошкольного образования. В семье Граммаковых двое детей. Дочь Наталья – медсестра в Винзилинской поликлинике, сын Михаил – профессиональный повар, 22 года проработал на Севере. У Жанны Васильевны двое внуков и один правнук. Много лет супруги Граммаковы жили в однокомнатной квартире на Заводской. Лишь два года назад ей как жителю блокадного Ленинграда выдали сертификат на приобретение жилья. “Однушку” на Заводской она продала. Сложив вместе средства, приобрели двухкомнатную квартиру в доме на 60 лет Октября. Теперь живёт в ней вместе с сыном Михаилом. Жанна Васильевна говорит, что только теперь она обрела спокойствие и умиротворение: “Хотя бы в старости поживу в хорошей, просторной квартире”.
Хотелось ли ей вернуться в Ленинград? Жив родной Выборгский район, цел и дом, в котором Жанна жила с родителями. Было желание съездить туда, посетить кладбище, но здоровье уже не позволяет. Теперь, выбирая между Ленинградом и посёлком Винзили, Жанна Васильевна отдаёт предпочтение Винзилям. Может, потому, что здесь прошли 34 года жизни, и этот спокойный, опоясанный лесом и рекой посёлок стал её второй родиной.
