В тылу было не легче, чем на фронте. Женщины и подростки работали без выходных, с утра до ночи. Всё для фронта, всё для победы! Заботились о нас, малышах, как получалось.
Полуодетые, полуголодные, мы ели все, что было мало-мальски съедобным: траву, рыбу, которую ловили наволочками. Мальчишки и девчонки постарше бегали на вокзал к приходу эшелонов. Видели, как умерших в дороге выносили из вагонов, грузили на телеги и увозили на Текутьевское кладбище. Новобранцы, веселые и молодые, ехали на войну. Ребятишки брали меня, трехлетнюю, с собой: маленьких охотнее угощали. Поднимали на руках к окнам вагонов, и я, протягивая ручонки, просила: «Хахарок, хухарик».
Был еще один источник питания. Грузовые машины, которые везли жмых на свинофермы в Зареку, притормаживали перед деревянным мостом. И тогда мальчишки, кто посмелее, забирались в кузов, хватали вожделенные пласты корма и выбрасывали на мост. Жмых разбивался на кусочки, мы, как воробьи, налетали на них. Рты, помню, выпачканы желто-зеленой массой, но вкуснее этого не было ничего. Настоящим лакомством считался суп с тертой картошкой, забеленный молоком.
В середине войны в церковь, что за строительным институтом, поселили пленных немцев. Они работали на стройках города. Из-за отсутствия обуви делали себе деревянные подошвы и когда строем под охраной шли на работу, стук деревяшек о булыжную дорогу слышен был далеко. Немки, высланные к нам из Поволжья, стоя у обочины, давали им хлеба, овощей. И нам изредка перепадала то картошка, то морковка.
Когда мне было лет 12, я попросили бабулю Ганю сварить тот вкусный суп. Она приготовила. Не пожалела молока, сдобрила маслом. Но он мне почему-то не понравился.
