На ликвидацию последствий катастрофы в Чернобыльскую зону выезжали тысячи добровольцев, не подозревая, какому риску подвергают себя
Некоторые события разделяют жизнь на «до» и «после». Белорусский Чернобыль тоже внес свои суровые коррективы в наше существование. За 25 лет, конечно, можно и забыть о регулярных подсчетах стронция в крови, об уровне радиации в воздухе, о страхе за будущее детей…. Но недавние события в Японии всколыхнули воспоминания.
В Белоруссии мы все тогда переболели радиофобией, живя в состоянии постоянного психического напряжения. Женщины прерывали беременность, поскольку врачи не давали гарантии рождения здорового ребенка.
Газеты писали о переселенцах, многие из которых возвращались в прежние места, предпочитая радиацию чужбине. В результате план по переселению в чистые, западные, районы не был выполнен. Новые поселки строили наспех, без электричества, отопления, магазинов. Сюда раз в неделю приезжала автолавка с хлебом, молоком и водкой, которая была самым доступным лекарством от радиации и тоски. Иностранцы тоннами привозили гуманитарную помощь, но она не столько помогала, сколько баловала.
Помню, конец апреля 1986 года выдался настолько жарким, что мы хвастались друг перед другом ранним загаром. Колхозники и дачники с усердием приводили в порядок земельные участки, пользуясь дождевой водой. На первомайской демонстрации явка, как всегда, стопроцентная. Проходя мимо трибун, мы радостно скандировали: «Да здравствует КПСС», не подозревая, что здоровью каждого из нас уже угрожала опасность. В майские праздничные дни сажали картошку, жгли костры, нежились в молодой траве, не ведая, что все вокруг – воздух, вода, земля – уже отравлено. Нас обволакивала радиация, не имеющая запаха, изначально не вызывающая особых ощущений, она проводила свою работу не спеша. Молчали о трагедии СМИ, комитеты по гражданской обороне, хотя значки ГО получал чуть ли не каждый десятый. И вот… случилось, но никто не мог взять ответственность на себя.
Мы настолько привыкли к заверениям, что наша страна СССР – самая мощная держава, с самым справедливым народным правительством, что никак не укладывалось в сознании, как же можно было молчать две недели после того, как Чернобыльская атомная станция взорвалась?! Почему не предупредили? Почему вообще эту АЭС, несмотря на существенные неполадки, сдали досрочно к очередному съезду КПСС?! Много было этих «почему». А между тем около четверти территории Беларуси с населением в два миллиона человек было загрязнено радионуклидами. Ветер, дожди, колеса автомобилей быстро разносили радиацию повсюду.
На ликвидацию последствий катастрофы в Чернобыльскую зону выезжали тысячи добровольцев, не подозревая, какому риску подвергают себя. Согласия многих вообще никто не спрашивал. Формировали комсомольские отряды, отбирали необходимых специалистов и – вперед, на дезактивацию земли, перевозку грузов, отселение. И тюменцы эту участь разделили с белорусами, украинцами и другими народами сполна.
Несколько лет спустя приехали в Могилев американцы белорусского происхождения снимать фильм о последствиях чернобыльской аварии. Мне пришлось сопровождать их в ближайший райцентр. Подъезжаем, в городе малолюдно, многие школы закрыты. Сады пахнут переспелыми яблоками и грушами, которые никто из нас не рискует пробовать, а местные уплетают их за обе щеки. Прибор MIRA-661 показывал превышение уровня радиационного излучения в пять-десять раз, в зависимости от места: там, где были песок или привезенная земля, стрелка «Миры» приближалась к норме, а в лесу уровень излучения зашкаливал. Радиация ведь имеет такую особенность – распыляться неравномерно. Были случаи, когда одну улицу в деревне признавали радиационной, и жителям ее выплачивалась компенсация, а на соседней осадков не обнаруживали. Даже на дачных участках, которые мы скрупулезно изучали с бытовыми дозиметрами, были то «чистые», то «грязные» пятна.
После осенних дождей пышный мох держал на себе шляпки небывало огромных грибов, а вокруг срезанные ножки боровиков, спиленные стволы берез, вдалеке слышался детский смех. Рядом вспаханное поле, уже убрали урожай. Для кого? На корм скоту или на выпечку хлеба?
«Какая ужасная беспечность», – поражались иностранцы. Мы с ними почти не разговаривали. Что им объяснишь? Из года в год в страхе и опасениях жить не будешь.
Вид заброшенной деревни, расположенной сразу за городом, привел нас в смятение. В пустых избах разбросаны чугунки, бочки, березовые веники. Выбиты окна и двери, снят с крыш шифер. Кругом мертвая тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон. Колышется на ветру нескошенная трава, огороды заросли бурьяном. На засохшем дереве пустое гнездо аиста. Все, что оставили местные жители, разворовали и продали мародеры. В период дефицита, конечно, все это покупали. Никто не спрашивал, откуда «товар»?
На обратном пути встретили женщин с полными кошелками лисичек, предложили замерить радиацию грибов, те отказались: «Кормить-то семью все равно надо, а это – дармовые».
Прощаясь, я спросила американцев, возможна ли такая ситуация в их стране? Они ответили: «У нас две очень сильные политические партии, конкурирующие между собой, есть независимые суд и пресса. Да и к своему здоровью мы относимся гораздо внимательнее, так что, скорей всего, было бы иначе».
Иначе оказалось и в Японии, где на атомные станции выезжали специалисты-добровольцы, где в магазинах не покупали лишнего, чтобы продуктов хватило всем, где нет мародерства, и население верит своему правительству не на основе лозунгов.
Подъезжая к Могилеву, мы заметили в поле низко парящего над землей черного аиста, бусела, как его называют местные жители. Он метался, не находя покоя: его гнездо тоже было разорено.
