Воспоминания об Александре Павловиче Митинском

Улица Холодильная, 124. Этот адрес известен каждому тюменскому живописцу. Здесь располагается Выставочный зал Союза художников России. На светлой стене дома установлен мраморный барельеф: «В память основателя и первого председателя Тюменского отделения Союза художников России Александра Павловича Митинского (1905-1970)». За этими строчками – судьба замечательного человека, доброго душой и щедро наделенного талантом.

Солнце ярко освещает улицу, лучи бегут по стенам и крышам домов. Торопятся по своим делам горожане. Трехглазый светофор сейчас подмигнет, и люди у перекрестка остановятся.

Городская картинка нашего времени… Вдруг ловлю себя на мысли, что после беседы с дочерью художника Евгенией Александровной я иначе смотрю на все, что вокруг. Ее отец любил скромную природу родной Тюмени, и потому его пейзажи удивительно теплые по восприятию, обладающие доброй энергетикой.

Евгения Александровна рассказывала, как работал отец, какие препятствия встречались на его творческом пути. Он преодолевал их, не выказывая огорчения и не ропща на судьбу.

Этюдники для пленэра

– Когда семья ходила в лес, папа непременно обращал внимание на колоритные уголки, присматривал сюжет для будущей картины, – вспоминает Митинская. – Допустим, высоко стоят сосны, пониже – березы, впереди – кустарники и трава – вот эта многоплановость ему очень нравилась. «Отдохните, ребята», – бывало, скажет нам, а сам прищурит глаз, приглядится, выберет ракурс и – за работу. А мы в это время грибы собираем.

В изостудию папа направлялся вечером. Во дворе филармонии стоял кирпичный невзрачный дом в два этажа, там выставки устраивались, художники встречались. Еще папа обязательно ездил на пленэр в дом отдыха Оловянникова. Это было единственное окультуренное загородное местечко. Природа там красивая, закоулки интересные. Работал фонтан, стояли вазоны, деревьев много, чисто и не загажено, как теперь.

Папа и нас учил рисовать. Ставил натюрморт, давал кисти. Помню, из Москвы или Ленинграда специально привез объекты для рисования: голову Сократа, еще кого-то из великих. Он их на уроки в школу приносил.

Папа всегда был сильно загружен: вел черчение и рисование в общеобразовательных школах №№25, 21, 1, 50 и в вечерней – четвертой. А еще – занятия в изостудии, выступления в обществе «Знание». В каком-нибудь клубе читал лекции, например, о художниках-передвижниках, авангардистах. Темы он сам выбирал.

Своей мастерской не имел. Мольберт поставит в общей комнате – и за работу, потом к стенке его уберет. Творческие люди любят уединение. Но у нас не было условий, папа работал вроде между делом, никогда не раздражался, если его отвлекли. Мне доверял мыть кисти. Хранил он их в глиняной вазе. Акварельные листы держал в папках. В 1965 году, когда устраивалась его персональная выставка, за счет Худфонда к каждой работе сделали рамочки. Все, что демонстрировалось в той экспозиции, папа подарил музею.

Среди его учеников есть художники, например, Евстафий Кобелев, Ваня Котовщиков, получившие потом известность и признание.

При всей своей загруженности он очень заботился о нас. Мне на всю жизнь запомнился такой случай. Старшую сестру Ольгу за успешное окончание четвертого класса премировали поездкой в знаменитый «Артек». Как она радовалась! Но когда пришло время паковать чемодан, вместо Ольги направили дочку какого-то начальника. И тогда папа решил компенсировать несправедливость. Он повез Ольгу в Ленинград. Это было примерно в году 37-м. С собой они взяли мешочек с денежками. В какой-то газете вычитали, что, если собрать 500 монет номиналом по копейке, то на них можно купить что-то особенное. Всей семьей мы интенсивно эти копейки собирали. Но, видимо, плохо их упаковали. Чуть ли не на вокзале или в музее мешочек развязался, все рассыпалось…Не осуществили они свою мечту, зато побывали в Ленинграде.

Покупки в семье всегда были на папе. Иногда маме не нравились его приобретения, но она никогда не выражала недовольства.

Время от времени отец устраивал маленькую летучку, спрашивал: «Игорю нужны ботинки, Ольге – кофта, Жене – юбка. Что будем покупать?». С деньгами было туго. Вот отец идет по улице, на нем выгоревшая рубаха, кепчонка, а его все приветствуют: «Здрасьте, здрастье». Тюмень-то была маленькой, все друг друга знают. Я говорю: «Папа, ты так плохо одет». А он улыбается: «Попа узнают и в рогоже». На каждый случай у него был какой-нибудь афоризм.

Непартийный патриот

Сталинское время страшное. Это сейчас понимаешь, что отцу было непросто. Он не писал в угоду партии ура-патриотических картин, не касался больных тем – это была его позиция. Мне как-то заметил: «Зря не болтай! Не верь на слово, никогда не подписывай незаполненные бумаги». Я бы сказала, он был непартийным патриотом. Рисовал родной город и природу. Он не пил, не курил и не вступал в ряды КПСС. А тогда, чтобы стать начальником, нужно обязательно было состоять в партии.

– Как же ему доверили пост председателя тюменского отделения Союза художников СССР?– удивляюсь.

– Его как инициатора-организатора назначили. Для кворума не хватало голоса. Отец специально поехал в Москву, к художнику Ване Котовщикову, уговорил его перебраться в Тюмень. Папин авторитет помог. Тогда в Тюмени два имени было на слуху: учитель физкультуры Павел Александрович Иоанидис и учитель рисования Александр Павлович Митинский. Пал Саныч – стремительный грек. Интересно, что мать Иоанидиса научила мою свекровь гадать по картам, ворожбой они зарабатывали во время войны на хлеб.

Не знаю, может, укоряли отца, что он не в партии, это в семье не обсуждалось.

– А если бы вступил, то в карьере бы помогло, квартиру, может, дали, – рассуждаю я.

– Да, с жильем было туго, – соглашается Евгения Александровна, – до войны мы жили в низком домишке на Камышинской, 17. Когда маму ждали из роддома, папа так красиво разрисовал комнату, все прибрал. Сказал: «Скоро мама придет, братика принесет».

«Мировая каша» вылилась на пол

В 1941-м нас переселили во флигель на улице Сакко, 14. Я думаю: почему наше поколение на всю жизнь войну запомнило? Почему мы делим годы: до и после войны? В сельской местности легче прожить, чем в городе. Помню, давали участки земли под огороды, нам на Бабарынке выделили. Папа свой единственный клетчатый костюм на четыре ведра картошки выменял. Он был добытчиком: чем его угостят, он домой несет. Однажды вяленую дыню принес, варенье из зеленых грецких орехов. Ходил с портфелем под мышкой – у того от старости замки не застегивались.

Мне запомнилась пшенная каша. Очень жидкая, размазня, в нее крошечку сахару добавили. Котелок поставили в печку разогреть. Папа взял ухват, чтобы его достать, говорит: «Ну, мировая каша!». То ли котелок соскочил, то ли ручка обломилась, на пол все вылилось…

На берегу Туры

На месте памятника Стеллеру стояли деревянные дома. В 1947 году папа купил один из них по адресу: Коммунистическая, 2а. Это была просто коробка из бруса. Как мне рассказывали, дом строили пленные немцы, предназначался он для представителя городской власти Переузенко. Чиновник получил ссуду 10 000 рублей, истратил ее якобы на дом. Этот долг повесили на нас. Зарплата учителя мизерная, всю жизнь папа рассчитывался за этот дом с мезонином.

Детство – пора самая счастливая. Несмотря ни на что. Помню, просыпаешься утром от вкусного запаха – по воскресеньям и праздникам мама пекла шаньги, ватрушки. В летний дождик мы скорей бежим домой, хватаем комнатные цветы и выскакиваем на улицу – пусть цветочки умоются! Обожали ходить босиком по чистой траве. Папа научил нас играть в шахматы, шашки, лото, домино. Игорю купил футбольный мяч, фотоаппарат «Зенит», но мы все фотографировать полюбили.

– Евгения Александровна, вы обмолвились, что рисование и домоводство преподавали. Почему художником не стали?

– Игорь тоже хорошо рисует. Но мы художество отождествляли с бедностью. Папа никогда никаких денег от картин не получал. Тогда не полагалось их продавать. Когда я училась в десятом классе, у меня было три выбора: Щукинское училище, юридический институт, потому что я все примечала, или педагогический, по примеру любимой учительницы математики Любови Викентьевны. В итоге поступила в пединститут на физико-математический. Физиком меня, можно сказать, принудительно сделали. Произвольно поделили студентов: 16 человек пойдет на математику, 25 – на физику. Чтобы мы согласились с таким распределением, нас в Москву свозили. Я тогда Ленина и Сталина увидела в Мавзолее, а в политехническом музее – выставку подарков товарищу Сталину. 058-14-1Не жалею, что учителем физики стала. Я и сейчас за новостями науки слежу. Если что интересное из области астрономии рассказывают, хватаю карандаш и записываю.

Одно время я работала в интернате, он располагался в нынешнем здании архитектурно-строительного университета, а дом наш стоял тут рядышком. Какой у нас был сад! 15 яблонь цвели по весне! Берег обрывистый, там родники бьют. А какой вид на реку открывается! Мы фотографировали Зареку, а папа рисовал.

Дом на Коммунистической стал последним в жизни отца. 16 апреля 1970 года его не стало. Как раз праздновалось столетие со дня рождения Ленина, помещать некролог в газете не разрешили. Похороны были очень скромными. В углу Червишевского кладбища нашлась выкопанная для кого-то могила, гроб несли туда, преодолевая бурелом. Через два дня «Тюменская правда» напечатала некролог, многие люди сожалели, что не простились со своим учителем…