История о том, как Александр Шестаков стал детским писателем

19 октября Александру Евгеньевичу Шестакову, журналисту, детскому писателю исполняется 80 лет. Родился он в деревне Мишино, давно не существующей. Рано осиротел. В 1934 году, когда мальчику было два года, умерла родная мать Таисья Терентьевна, в девичестве Чукреева. На скотном дворе придавил ее бык. Но события этого двухлетний мальчик и не заметил: может быть, потому, что мать ему заменила чудная женщина, тогда, вернее, еще девчонка Варя, которую взял в жены после гибели первой супруги отец Евгений Иванович. Отца не стало 6 октября 1941 года. Два месяца повоевал и погиб на Калининском фронте от прямого попадания снаряда.

Мама Варя не бросила мальчика, как могла, ставила на ноги. После окончания семилетки Александр Шестаков поступает в Ишимское педагогическое училище. Здесь просыпается в юноше тяга к рисованию. Главный наставник – преподаватель Евгений Михайлович Чукардин. Уроки его пригодились чуть позже, в армии, на Сахалине, где Александр два года прослужил в учебной части. Казалось бы, армия не место для творческих исканий, но так получилось, что именно здесь открыл он в себе талант рисовальщика и стихотворца.

Был очень хороший друг – Вадька Собов, в 1953 году Александр нарисовал его портрет, карандашом, черно-белый, и без особой надежды отослал в армейскую газету «Тревога». Портрет напечатали. Вскоре познакомился с Володей Дорощуком и Александром Мащенко – профессиональными художниками, служившими в той же части. Стали втроем в соавторстве делать модные тогда политические карикатуры. Поначалу сочинял стихотворные подписи под их рисунки, потом стал рисовать сам. Хорошая школа была. Дошли до окружной газеты «Суворовский натиск», стали известны там, да служба кончилась. Присвоили звание младшего лейтенанта – и на родину.

Дома проторил с рисунками дорожку сначала в бердюжскую газету «Путь социализма», потом – в «Тюменский комсомолец», потом – в «Тюменскую правду». Так что армейская школа очень пригодилась и оказала влияние на выбор профессии. От журналистики деваться было некуда: все пути вели к ней. Но случилось это не так скоро.

По семейным обстоятельствам в 1955 году Александр Шестаков переехал в Омутинку. Работал учителем в Романовке – тридцать верст от райцентра, глухомань, пять учеников в четырех классах. Приходилось вести по четыре урока одновременно. Не унывал, активно сотрудничал с районкой, с областными газетами. В 1957 его взяли в редакцию районной газеты. Таким образом, Александр Шестаков стал журналистом. Проработал в омутинской районке четырнадцать лет, можно сказать, на всех должностях: ответственным секретарем, заведующим отделом писем, заведующим сельскохозяйственным отделом, заведующим партийным отделом, заместителем редактора, редактором.

Кстати, газета тогда была на очень высоком уровне: ей первой присудили всесоюзную премию М.И. Ульяновой за массовую работу с читателями. Сотрудники подобрались один другого интереснее. Специально их, конечно, никто не подбирал, но вот случилось так: или железная дорога повлияла – она рядом, или район по кадрам был благополучный. Когда в 1971 году переводили в «Тюменскую правду», уезжать, не кривя душой, страшно не хотелось.

Но партийный человек подневолен: возражения не принимались, и перевод состоялся. В Тюмени же все надо было начинать сначала. Вживаться в коллектив огромной газеты, где уже были свои давно устоявшиеся симпатии и антипатии, свои группировки и сферы влияния. Пришел – и сразу в секретари партийной организации.

Назначили заведующим отделом писем и организационно-массовой работы. В день приходило до восьмидесяти посланий. Со всеми нужно разобраться. Раз в неделю нужно выпустить полосу писем, в субботу дать областное сатирическое агентство, где обязательно должен быть рисунок по конкретной теме. В год набиралось до сорока рисунков только в одной «ОСЕ», до тридцати – в «Иллюстрированных письмах», в «Листках народного контроля» и в «Молотилке». Работы – выше головы. Так пролетели двенадцать лет – с 1971 по 1983-й.

Когда стало совсем невмоготу, да и врачи посоветовали сменить работу, Александр Евгеньевич перевелся в пресс-центр «Сибкомплектмонтажа», где и вышел на пенсию. Но на этом все только начиналось. Решил Александр Евгеньевич серьезно заняться литературой, ведь попытки подняться на Парнас были и ранее.

Литература – дело тонкое, но часто и жестокое, и беспощадное. Жесток и беспощаден тот, кто, не ведая сомненья, скоблит и обдирает читателя своим корявым языком. Непробиваемый. Такого, что ему ни говори, не остановишь. И перо его не затупится, и душа не успокоится – до смертного часа будет ухать, как филин на болоте. Но человека ранимого, близко принимающего всё сказанное в свой адрес, можно уничтожить одной фразой.

Дело было еще в начале шестидесятых. Заместитель редактора омутинской районки Александр Евгеньевич Шестаков, находясь в самом цветущем возрасте, усталости не знал и сил не экономил. Брался за все, и все у него получалось. Занимался фотографией, рисовал карикатуры, писал очерки, фельетоны. И ко всему прочему потянуло его на детские стихи. Стал публиковаться в областных детских альманахах: «Сибирские звездочки» и «Твои товарищи». В «Сибирских просторах» печатал рисунки и карикатуры.

В общем, дело шло, катилось, как по маслу, и докатилось до того, что редактор Тюменского книжного издательства Зоя Михеева, на похвалу не особо щедрая, но женщина чуткая, новые имена замечающая, предложила:

– Стихи у тебя, Саша, неплохие. Давай попробуем их издать отдельной книжечкой. Мне особенно нравится вот это – «Мастер».

И зачитала:

Заколачивал молчком
Толя в крышку ящика
Настоящим молотком
Гвозди настоящие.

Потрудился он не зря –
Гвозди выстроились в ряд.
Лишь один, упрямый очень,
Слушать мастера не хочет.

Гнется вправо, влево гнется,
Молотку не поддается.
Толя гвоздь прижал к доске
И ударил… по руке.

Долго мальчик палец трет.
Зареветь бы что ли?
Но ведь мама отберет
 Молоток у Толи!

– Очень неплохо, – закончила она. – Собирай стихи и приноси.

Александр Евгеньевич не помнил, как вернулся в Омутинку, как несколько ночей копался в рукописях, высматривал, не пропустить бы чего, лишнего не насобирать, перепечатывал стихи на машинке и внимательно, по нескольку раз перечитывал. Был на седьмом небе: как же – скоро у него, как у настоящего писателя, книга выйдет!

Отвез рукопись в издательство. Редактор внимательно ее изучила, сделала замечания. После окончательной доработки книжку внесли в тематический план.

– Может, ты и рисунки попробуешь сделать? – предложила Зоя Ивановна, зная его карикатуры и шаржи.

Согласился. Не боги горшки обжигают. Взял отпуск. Целый месяц пыхтел, как самовар, не таким простым оказалось дело. Но справился. Привез рисунки в Тюмень, счастливый, довольный, что все самое трудное позади, осталось только лавры пожинать. Главный же редактор издательства Давид Исаакович Шейнберг, мужчина видный, внушительный, но на редкость конфликтный, слов не выбирающий, с ходу его отрезвил – как в лоб кулаком:

– Ты что, плохо слушал? Мы же просили тебя цветные иллюстрации сделать!

– Вообще-то вы первый, кто говорит мне об этом, – еле сдерживая возмущение, выдавил из себя Александр Евгеньевич. – Хорошо, я переделаю.

Пришлось брать дополнительный отпуск – за свой счет. Редактор районки Бортвин недовольно поморщился, но возмущаться не стал. Единственно, что сказал, жалея своего зама:

– Человек ты там свежий, опыта никакого, зря лезешь. Газеты тебе мало?

Но отступать было уже поздно. Взялся Александр Евгеньевич за переделку. Сложностей – масса. Тогда же полноцветки-то не было, на каждый цвет надо было делать негатив. Если в рисунке четыре цвета – четыре негатива. Кое-как успел. Пожаловал снова в издательство. Шейнберг посмотрел, покривился и после недолгой паузы молвил:

– Тебе соавтор нужен.

– Давид Исаакович! – уже не было сил молчать: сколько времени ухлопано! – Вы мне сначала замечания на художественном совете сделайте, с чем не согласны. Я попробую исправить, доработать. Если же не получится, тогда вообще отказываюсь от иллюстраций, пусть делает кто-то другой!

– А-а, ты не хочешь со мной сотрудничать! – задымился Шейнберг. – Я тебя из плана выкину!

И выкинул. Как бы повернулась судьба писателя Шестакова, появись в шестидесятые годы на свет его детская книжка, можно только гадать. Но издаться, «попасть в обойму» в те времена было самым трудным делом. Самим фактом появления книги государство признавало право человека на писательскую деятельность.

Вторым ударом, окончательно выбившим поэта из седла и заставившим замолчать на долгие годы, стал случай на проходившем вскоре после этого областном семинаре молодых литераторов. Дело было в одном из залов Дома Советов – власть опекала тогда не только мастеров слова, но и молодые таланты, всячески показывая направление, куда им надо двигаться, о чем думать и писать.

Прочитал Александр Евгеньевич свои стихи. А рецензента его, преподавателя пединститута Лазаря Вульфовича Полонского, еще нет – задержался где-то. Вышла заминка. Но тут встала палочка-выручалочка – худой, как подросток, руководитель семинара свердловский поэт Леонид Шкавро. Издал он за свою жизнь сборников тридцать стихов – таких, что после прочтения десяти страниц любого неумолимо клонило в сон. Но на Урале он считался чуть ли не классиком пролетарской литературы. И как истинный пролетарский поэт любил одним ударом вбить по шляпку начинающего автора. Ехидно улыбаясь, Шкавро выдержал паузу и, не торопясь, выдал:

– Когда Михаила Александровича Шолохова спросили, почему он не пишет для детей, Михаил Александрович сказал: «Я до детей еще не дорос», – здесь он замолчал, склонил голову, как бы выражая свое благоговение перед великим писателем, и, стремительно разведя руки в стороны, вывалил: – А Шестаков пишет!

Не в силах вынести насмешку, выбежал Александр Евгеньевич из зала, проклиная и заезжую знаменитость, и областной семинар, и свою страсть к стихосложению. С той поры, как только брался он за перо, в голове начинал скрипеть металлический голос: «Шолохов не пишет для детей, а Шестаков пишет!». Замолчал поэт на тридцать лет. А что вырывалось ненароком – прятал в стол. И, только выйдя на пенсию, стал ворошить рукописи, просматривать все, что появилось за эти годы, доделывать. С 1999 года издал уже десять книжечек. Некоторые со своими рисунками. Сотрудничает Александр Евгеньевич со многими изданиями, постоянно выступает в детских садах и школах.

– Тебе надо было книжки писать, а не сидеть бирюком тридцать лет в газете, – сказал как-то старый приятель, листая его только что вышедший сборник детских стихов. – Молчанье – золото, да не всегда.