Виталий Огородников родился в Тюмени, а живет на Земле. Потому что в родном городе его не всегда застанешь. Засидеться на месте чаще всего профессия не позволяет, ведь геодезисту сам Бог велел колесить по свету…

Центр притяжения

Вагон поезда или «вахтовка» – дело привычное. В пустыню или в Заполярье – а это как сложится, куда «позовет труба», где нужен. Дорогу ли где пробить, дом ли заложить, вышку ли нефтяникам поставить – нигде без геодезии не обойдешься. А значит, и без Огородникова. Свою науку о размере и формах Земли за долгие годы практики и намотанных километрах с теодолитом да нивелиром он знает назубок.

Первые годы после инженерно-строительного института автодорогами занимался.

— Вот представь: еще ничего нет, одни деревья да кустарники, а мы – изыскатели, самые первые значит, – говорит Виталий. – Было дело, сам с топором просеки проходил. Потом карандашом рисуешь дорогу, потом выносишь в натуру… Еще немного – и все, пошли бульдозеры.

Если вспомнить, где поближе к дому руку приложил, так это участок объездной вокруг Тюмени, а если где подальше – так это будет автотрасса Ашхабад – Красноводск в Туркмении. Самая современная. С разделительной полосой в 5 метров и по 12 метров дорожное полотно в ту и другую сторону. Плюс откосы, заезды к остановкам, заправки, стоянки, кафешки и другая инфраструктура придорожная… Масштаб! Однако такой строительный размах Огородникова, скорее, огорчает, чем вызывает восторг.

— Дороги, конечно, нужны, но слишком большое пространство они откусывают от Земли. Под ними живая природа была, пахотные земли. Я уж молчу про змей, ёжиков, зайцев – им же деваться некуда! Сколько их на дорогах гибнет! В словах его неподдельная боль, он чувствует себя если не соучастником, то прямым пособником этих убийств. – Может, человек ошибку совершил? Не колесо бы ему сначала изобрести, а крыло. В небе дороги строить не надо…

Мысль, вероятно, не новая, экологи давненько тревогу бьют, да кто их слушает? Путь цивилизация выбрала и много еще дров наломает на этом пути… Странно только, что геодезист, который так или иначе в подавлении природы участвует, об этом думает. Но он думает. Наверное, это совсем не обязательная часть его профессии, но по-другому он не умеет.

Вот и обустройство Яро-Яхинского месторождения нефти и газа, куда Огородникова заносит судьба в последнее время, тоже требует жертв. Ведь не в воздухе объект висит, площади под комплекс добычи и под жилье немаленькие. А вокруг лесотундра, под ногами и морошка, и клюква, и голубика… Как удержаться? Виталий нагнулся к земле, лакомится. И видит в сторонке муравейник. Вкалывают маленькие работяги тоже будь здоров и не подозревают, что с ними через минутку случится. Подходит КамАЗ – и 13 кубов тяжелого песка накрывают всех. Секунда – и общего дома не стало, тысячи жизней оборвались. Им уже никогда оттуда не выбраться…

Он думает обо всем этом, потому что не только геодезист. В любую командировку Виталий берет карандаш и бумагу. Что появится на чистом листе, наперед неизвестно. Может, набросок пейзажа. Может, стихи.

Тут морозец и колюч, и напорист,
В тундре месяца стручок худосочен.
Но бегом, не опоздать бы на поезд,
Он идёт, но только вот не до Сочи.

Успевай, да не запнись на бегу-то.
Не проскочишь мимо поезда. Мимо.
Я не в Хосту, я сюда – до Сургута,
Не в Мацесту, а сюда – до Надыма.

Для него и трудные северные командировки в радость. Нет похожих, каждый раз открывается что-то новое. И как же сладка дорога домой! Здесь, в Тюмени, Виталия ждёт семья, любимая жена Иринушка и дети. В мае тридцать лет будет их союзу. Здесь центр притяжения, ведь нехитрый смысл каждого отъезда в том, чтобы вернуться.

Подобная центростремительная сила тащила его когда-то и в родительский дом. Стояла одноэтажная «деревяшка» на улице Московской, еще не одетой в асфальт: вышел летним утром за ворота – бегай по изумрудной траве, куриц гоняй хоть до самого вечера. Да есть дела и поинтересней: с другом Вовулькой на Зелёнку сбегать «за дафнями», из рогатки пострелять, из лука, в мушкетеров поиграть на карьерах. А тут соседский Вося духовку где-то достал самую настоящую, просто закачаешься, пулек только маловато…

Можно по яблоням в саду полазить, пока баба Катя не засекла, кулачком не погрозила, а кулачок-то у нее здорове-енный… Баба Катя – это мать отца. Она главная по саду да огороду, да ещё пимы на заказ катает, зимой в таких валенках никакой мороз нипочем.

Отец – геофизик, кому-то строгий начальник, а Виталику – друг и советчик. Он хочет быть на него похожим, когда вырастет. Да так и случится: пройдут десятилетия, и пойдет Огородников по стопам бати в самом буквальном смысле, потому что на тех месторождениях, которые Петр Петрович открыл в 60-е, Виталий Петрович будет работать в 90-е годы.

Мама – рабочий человек, а по выходным – искусная вышивальщица крестиком: стены дома не хуже Третьяковки выглядят, тут тебе и «Алёнушка», и «Дети, бегущие от грозы»…

Тепло, уютно всем шестерым, ведь у Виталика два брата, Петька младше на пять лет, а Вовка постарше на ту же пятилетку. Домашний очаг всех собирает вместе.

Ищут люди по планете дольмены и другие «центры силы» так называемые – а вот он, центр всего и вся, дом родной, стоит рядком со многими другими такими же, как сейчас, перед глазами… Не важно, что давно уж нету тех стен, порушили. Центр притяжения – он навсегда в памяти остался...

Лишь деревянные дома
Друг к дружке жмутся, как в деревне,
Волшебно, сказочно и древне
Печными трубами дымя.

Дотянуться до звёзд

Жаден Огородников до жизни. Всюду хочет успеть, все попробовать. Где-то на Севере в вагоне-городке ждет своего хозяина гитара, хотя и дома инструмент имеется, чтоб побаловаться классикой для души. Для нее же освоил гиджак, есть у народов Средней Азии такой смычковый инструмент. Есть и у Виталия. На юбилейном вечере тюменского писателя Леонида Иванова даже на дудочке сыграл…

— Да мне все интересно. Вот в Узбекистане был, спрашивают: ну, что ты там такого нашел? Одна пустыня. Я говорю: да вы что! Там же Пайкенд! Древнейший город недалеко от Бухары, его как раз сейчас раскапывают, на 20 метров уже ушли вглубь. И находят фонтаны, печки, бани, другие следы прошлой жизни… Разве не любопытно? Я там был, сам всё это видел, рисовал…

Страсть к рисованию тоже корнями из детства. Сначала на мамину «Третьяковку» насмотрелся, потом и сам к карандашику прикипел. Брал книги в библиотеке Дворца пионеров, а попутно там же в изостудию записался. На первом занятии, как водится, куб с натуры рисовали, а потом – сову. На всю жизнь впечатлило.

— Хоть сейчас заведи меня в этот класс, сразу укажу: сова вот здесь стояла, а учительница – тут. Как ее звали, уже не помню, правда, только образ. Седые волосы, крупные черты лица… На художницу Кругликову была похожа с портрета Нестерова, может, помнишь эту картину в Третьяковской галерее?

Увидел как-то Саша Ермаков, с которым дружил младший брат, их первые работы и говорит: «А хотите, я вас с настоящим художником познакомлю?» Еще бы не хотеть! Да и Сашка – сын самого настоящего писателя Ивана Ермакова, стало быть, в недоступные им сферы вхож, этот уж точно не врет, познакомит.

Так четырнадцатилетний Виталий с братом впервые вошли в мастерскую Остапа Шруба. Крутой запах скипидара резко ударил в ноздри. Кисти, краски, ватман, холсты огромные… А рядом – радушный хозяин всего этого богатства. Художник и будущий Учитель.

Остап Павлович Шруб! Легендарный воин, победитель фашистов. Освободитель страны, герой взятия Будапешта. И, конечно, волшебник станковой живописи. После войны – годы учебы в Одесском художественном училище имени Грекова, а затем и в Ленинградской Академии художеств. Вместе с Ильей Глазуновым, кстати. Десятки изумительных по правде жизни полотен, многие из которых написаны еще в ризнице Тобольского кремля, где до переезда в Тюмень у Шруба была мастерская.

– Он растолковал мне, что такое живопись, – рассказывает Виталий. – Кто такие Лотрек, Тинторетто, Рубенс, Рафаэль. Остап сам был живописец от Бога. Был… Мы попрощались с ним в 99-м, я нес его военные награды. Он ведь со страшной войны вернулся, не ожесточившись. Добрый, честный. Я в его мастерскую как к себе домой заходил. Он мне как второй отец был, да и правда, он ведь старше моего бати всего на два года.

Уроки Виктора Павловича (Остап – псевдоним) на всю жизнь крепкими зарубками в памяти остались. И не только уроки рисования – уроки жизни, открытого, радостного к ней отношения.

А лет пятнадцать назад Огородников получил еще один незабываемый урок – начал жить без табака и алкоголя. Исключил их одновременно, отбросил, как яд, отравляющий тело и душу. Осознать это помог ему Александр Александрович Зверев, руководитель клуба «Трезвая Тюмень».

199-2-6– Сан Саныч мне буквально в несколько дней растолковал мою ошибку. Ведь в студенческие годы, особенно в стройотрядах, ведрами, бывало, пиво глотали, и дым коромыслом стоял. И я тоже грешен, буду честным перед собой. Старался быть, как все, – вот в чем ошибка. Зверев элементарно мне доказал, что я случайно к спиртному прибился. Что это не мое. Да и вообще не человеческое, это любому человеку ни к чему. Без этого он чище. И действительно, когда бросил, все поменялось. Это как в стихах: стоит одну строчку, даже слово одно изменить – сразу и общее по-новому заиграет.

Стихами он серьезно увлекся уже совсем взрослым человеком. Принес свое посвящение О. Шрубу в «Тюмень литературную» почти сразу после смерти художника. Редактор, Николай Васильевич Денисов, прочитав опус, воскликнул: «Да где ты раньше был? Ты же наш человек!» Так появилась первая публикация.

И пошло-поехало. И ведь что ни напишет – все поначалу шедевром кажется. Но надо же людям сведущим показать, любопытно, что они скажут. Пришел к Виктору Ивановичу Захарченко, он как раз тогда журнал начинал «Врата Сибири». Взял редактор исписанные листки и давай раскладывать на две стопки: вот это пойдёт, а вот это лучше в корзину. И вердикт в заключение: «А давай-ка будем работать, Виталий».

Виктора Ивановича он считает своим литературным Учителем. Его уроки были настолько убедительны, что вскоре Виталий и сам стал понимать, где в стихах искренним оказался, а где и сфальшивил ненароком. Схватить, поймать верную интонацию, найти точное слово, рифму неожиданную – дело не пустяковое. Захарченко стремился настроить робкий еще голос новичка по камертону мировой поэзии.

Огородников писал много, даже любимую живопись забросил. И вот – первый успех, в 2005-м выходит книжка «Кедровник», а вскоре его принимают в Союз писателей России. В 2010-м – вторая книга, с созвучным Сергею Есенину названием «Солнечный иней».

На небе звёзд резвятся табуны,
Хоть тоже кони, небо им милее.
И звёзды пьют из озера луны,
А та всё уменьшается, мелея.
И вот остался только ободок,
Едва заметный – на один глоток.

Становясь постепенно мастером детали, Огородников и саму жизнь начинает переосмысливать. Подробней чувствовать и мыслить. И ясно теперь осознает всю значимость каждого впечатления, каждой встречи с новым человеком. Ведь были и остаются у него Учителя. Как звездочки, к которым тянуться и тянуться…

«Сорок тысяч братьев»

Автопортрет, которым он как художник открывает свой «Солнечный иней», сразу начинает рассказывать об авторе. Взгляд его спокоен и устремлен за пределы холста. На голое тело накинут видавший виды свитерок скитальца. Длинные узловатые пальцы обветренных рук с тщательно прописанными прожилками выдают в обладателе свитерка работягу и натуру, не лишенную романтики странствий. Не случайны и другие говорящие детали: тонкая кисточка за ухом и глобус позади. А рядом со спинкой стула, на которую опирается правая рука, мне, честное слово, чудится… руль велосипеда. И для полноты впечатления он, право же, совсем не лишний.

Одна девочка на творческой встрече спросила его: «А как вам удается совмещать геодезию и поэзию?»

– Я ей ответил: да это одно и то же! Даже рифмуются эти слова. Больше того, мысли, которые в поле рождаются, переходят потом в строчки. Я считаю, все связано: поэзия с живописью, с музыкой, да и с велосипедом.

Велик! Еще одна любовь Виталия Огородникова. Ничем не докажешь, но он отмотал на нем за всю-то жизнь свои сорок тысяч километров. На велосипеде проехал вокруг экватора! Вот короткое стихотворение «Кругосветка»:

Я каждому безмерно рад,
Я должен всех собрать их.
И каждый километр – мой брат,
Все сорок тысяч братьев.

Львиная доля из этих сорока тысяч – по Тюменской и пограничным с ней областям, а дальних поездок две, зато тут километраж известен: в Элисту через Казахстан (это примерно 2100 км) и Севастополь (это три с половиной тыщи). По десять часов в седле ежедневно. Наши, тюменские, «велодальнобойщики» обычно проходят за день по 120, а то и по 200 километров. Не слабо!

Правда, мало кто верит такой резвости велосипедиста в наш автомобильный век. Одна дама в Самаре отвела свою девочку в сторону от подозрительного дяди, который стал рассказывать, что приехал на велосипеде из Тюмени на Волгу посмотреть: хватит, мол, ребенку лапшу на уши вешать. Администратор в санатории «Увильды», что в Челябинской области, заглянув в путевку Виталия, спросила: «Вы, конечно, на машине приехали?» Ответ: «Да нет, на велосипеде», – она приняла за шутку, а когда убедилась, что так и есть, даже авторучку выронила.

И каких только казусов не бывает! Подходит как-то к нему довольно грузный мужчина и говорит доверительно, что, мол, тоже бы на велике ездил, и была попытка, да тот его веса не выдержал. Пришлось объяснить, что он перепутал причину и следствие. «Велосипед сломался потому, что ты на нем не ездишь, – сказал Виталий. – Ты сядь на велик-то да не отступай, жми на педали. Сломается – новый купи, глядишь, через месяц ты на нем будешь летать уже».

В последние годы Виталий ездит с профессиональным музыкантом Сергеем Малягиным. Таким же фанатом велосипеда, как и Огородников. Вот и в Севастополь в 2010 году они поехали вместе, упаковав в рюкзаки подарок детской библиотеке – книги писателя В. Крапивина. Позади были месяцы изнурительных тренировок по тюменским дорогам, впереди – 28 дней пути через Южный Урал и предгорья Северного Кавказа.

Ближе к морю погода испортилась. Собственно, дождь дальнобойщику не помеха: есть график, и выбиваться из него нельзя. Но это утро 7 июля они запомнят на всю жизнь. Выбирается Виталий из палатки – и глазам не верит. Вот айва, плоды такие крупные, а за деревом – пустота. Трассы, которая недалеко была, – нету! И какая-то мокрень к лицу липнет, будто в речку нырнул. Воздух настолько влагой пропитан, что и туманом это не назовешь, сплошная водяная взвесь…

Уже днем из телевизора в придорожном кафе они узнают, какая трагедия случилась в Крымске. Небывалое наводнение с огромным числом жертв. Они проехали в каких-то 40 километрах от смертоносного потока. Могли бы и через Крымск пойти, так дорога прямее. Но Сергей предложил в объезд, через хутора, и Огородников согласился. Почему? Словно подсказал кто-то…

Приключений в дальней дороге немало, да и встречи с себе подобными странниками не редкость. Едут в дальние края «наши», едут и иностранцы. Навстречу друг другу. Остановиться, обняться, познакомиться, поговорить – обязательная традиция.

Вот Билл Ромп из Лондона, едет в Гонконг, в свои 60 тоже «сотку» в день выжимает. Музыкант, везет мандолину с собой и очень радуется, когда узнает, что Сергей тоже профи. Вот немец Мартин из Кельна, идет на Байкал, этот поменьше, максимум восемьдесят километров проходит. Неудивительно: к велику прицеплена увесистая тележка. Виталий сразу ему посоветовал с прицепом расстаться, в таких походах он в тормоз превращается, тянет назад. Только багажник да обвеска рамы велосипеда, только рюкзаки, но и в них ничего лишнего. Образ жизни заведомо спартанский. Никаких вилок, других предметов металлических, но карандашику и бумаге в рюкзаке всегда укромный уголок найдется.

В одном из стихотворений он прямо сравнивает велик с крылатым Пегасом:

Очертанья невиданных далей
Оживут на зеркальном руле,
А скрипучие кости педалей
Будят спицы, как перья в крыле.

Есть у Виталия Огородникова мечта, о которой он говорит неохотно, видно, сглазить боится. Догадались? Конечно же, кругосветка! Пройти на велосипеде не меньше 40 078 километров (это точная длина экватора), побывать на всех континентах (кроме Антарктики, разумеется) и обязательно отметиться в двух антагонистических точках Земли (если планету через ядро мысленно проткнуть прямой линией, то у любой точки обнаружится противоположная). Таковы общие международные правила. Ну, а чтобы водные пространства пересечь, разрешаются корабли или самолеты, но этот, так сказать, «непедальный» путь в километраж кругосветчику не засчитывается.

Нужно не меньше года, да и финансы немалые. Ведь никто его бесплатно через океаны перебрасывать не станет, да и питаться в дороге надо. Без спонсоров не обойтись. Что касается времени, то пенсионный возраст не за горами, надеется, что тогда будет проще оторваться от работы. А в себе Виталий уверен и подготовки к осуществлению идеи не прекращает.

Шиллер считал, что все мы рождены в счастливой Аркадии, но вскоре, как писал Шопенгауэр, «является судьба, грубо налагает на нас свою руку и доказывает нам, что здесь нет ничего нашего, а все принадлежит ей…». Огородников несколько раз убеждался, что фатализм ведет к поражению. Были случаи, мог даже погибнуть, но выкарабкивался и убеждался, что от самого человека тоже многое зависит. Словом, вступил с судьбой в поединок и проигрывать не намерен.

Со стороны – немножко сумасшедший, а приглядишься – неординарный, открытый миру, счастливый человек! Влюблённый в планету по имени Земля не по долгу службы, а по зову сердца. Признающийся сам себе, что его «Любимая картина – карта мира, Любимая дорога – горизонт». К нему-то он всей сутью своей, всем существом и устремлен ежедневно.

Для чего? Странно, если бы этот вопрос не возник. А вы послушайте самого Огородникова:

199-4-5– Что влечет? Красота Земли. Надо ведь все знать про планету. Не только про Тюмень, но и – как там, в этом Марокко-то. Какие там люди, обычаи. Самому увидеть, понимаешь? Не по телику, а самому.

– Есть какие-то принципы у тебя, которыми не поступишься?

– Мне важна правда. Важно отсутствие тьмы, лжи. И доброта, конечно, и самоотдача. Я убежден, что чем больше ты отдаешь, тем больше к тебе возвращается. К тому же то, что к тебе пришло, может, не всегда тебе и принадлежит. Мне иной раз кажется, что когда я пишу, рисую, моей рукой водит кто-то другой…

– В чем смысл жизни?

– Думаю, в совершенствовании. В стремлении к совершенству.

– Получается, к Богу?

– Возможно, так.