Из сборника рассказов «Легенды Карской экспедиции»

Вот и наступил незаметно август. Шумит море, гонит волну, мутную от песка, холодную от близких льдов. На далеком-далеком горизонте угадываются сами льды едва видимой, синей от большого расстояния полоской. По берегу кулички бегают, отпечатывая на влажном песке крестики следов, что-то клюют, попискивают, халеи-поморники сидят на разломанной и вросшей в песок барже – тяжелые, важные. А если шагают – валко, тяжело, жир к зиме копят. Солнце висит над самым краем моря, словно кусок расплавленного металла, и оно уже не такое веселое, как в мае.

Но, по северным меркам, очень тепло, жарко даже, вполне можно обходиться без шапки и уж тем более без ватника. Нет почему-то комаров, и это здорово. А какой простор! Хоть смотри налево, хоть направо – пушистая тундра, разноцветная тундра, бескрайняя тундра. Чуть шевелится на песке под легким ветерком обрывок залетевшей, наверное, из поселка газеты «Тюменская правда».

Глеб наклонился, поднял четвертушку листа:

– Вот! Воронам где-то на краю земли ненецкий бог послал кусочек правды! Так-так, и что там пишут о нас, скромных тружениках семьдесят первой параллели? Ага! Филармония там чего-то… Кино… та-ак… как специально – вот и мы! «У студеного моря» – бывают же такие совпадения! Кто-то с «большой земли», видимо, привез, не могла же она сама прилететь из Тюмени! Как раз о Карской говорится, о Кожевникове и прочих…

Он, прочитав заметку, передал ее Доценту.

– На, Толя, газетку. Как только «Теща» появится (Глеб имел в виду бурового мастера Кожевникова, которого за определенные черты характера прозвали именно так), ты ему по старой дружбе заметочку – р-рраз, а он тебе зарплату повысит!

– Повысит, как же! Да он и за нормальную душу вынет, прополощет и суровыми нитками пришьет! – Доцент тем не менее спрятал лоскут бумаги в карман, столь же бездонный и внушительный, как и недра его широко известной кровати. – А вот о нас никто не напишет, все о начальстве!

– Мы еще посмотрим! – Глеб хитро покачал головой: – Я возьму да опишу наши с вами похождения. Но тогда пощады не ждите! Как?

– А давай! Получится, значит, не зря книжки читаешь да газеты выписываешь!

Игорь, Глеб и Доцент сидели на самом краю «Края земли», как ненцы называют полуостров, и просто смотрели в море: далеко, к неведомой им цели, стремился неизвестный же корабль. Может быть, пограничники ловили каких-то нарушителей, хотя какие на Харасавэе могут быть шпионы? Одни локаторы в маленькой части ПВО, ну, там еще пару секретов средней руки… На острове Белом, что в относительной близи – всего-то километрах в двухстах, тоже часть ПВО – и все! Шпионить здесь необязательно – все сверху видно, из космоса, тем более на таком безлесом и ровном пространстве!

А может, это соседи (через полюс, разумеется, канадцы) заблудились и теперь несутся на всех парусах сдаваться местным властям, пока не повязали? Известно ведь – явка с повинной смягчает вину, вот моряки и торопятся… Правда, иногда эта самая явка удлиняет наказание, но это уже детали…

– Искупаться, что ли, – Доцент, проводив взглядом стремительный корабль, сбежал с берега и, сняв неизносимые рыбацкие сапоги, осторожно вошел в воду, подпрыгнул: – Ого! Да ну ее к ненецкому богу! Туберкулез враз заработаешь!

Он был недалек от истины: вода в Черном море, так ему объяснили в экспедиции, переводится с ненецкого или с татарского «кара» – черный, черное, была действительно холодной, градусов около пяти или семи. Но ошиблись и Доцент, и «лингвисты». Скорее всего, слово «кара» означает залив, заводь, глубокое место на реке и имеет финно-угорское происхождение. Ханты или манси ее так назвали, неизвестно, река Кара, протекающая в соседней, Архангельской, области, по другую сторону Уральских гор, по имени которой названо Карское море, таковой и является – все прелести сразу. Впрочем, сейчас это к делу не относится.

– Вот-вот. Разочек нырнешь, и можно сразу называть это место твоим именем, – Глеб тоже попробовал походить по мелководью, да ноги не выдержали, сводило через минуту. – Это тебе не Геленджик или не Кабардинка, даром, что Черное море! Вроде и солнышко сияет, и песочек теплый, и птички летают, а неуютно. Север, как-никак. Но красиво! Одно утешение!

– Эй, парни! – Доцент, прыгая в одном сапоге и пытаясь натянуть второй, остановился, приглядываясь к чему-то на песке. – Идите сюда! Я партизан нашел!

– Видите, «мелкушечные» гильзы? Охотнички из запрещенных стволов палят! Интересно, в кого? А ведь Нос наверняка знает, что стрельба идет, а? Значит, кому-то можно, хоть и нельзя!

Нос – это кличка участкового, по национальности не то азербайджанца, не то армянина, что-то забывшего на крайне Крайнем Севере и обладавшего здоровенным баклажанообразным, красным, как в анекдотах, носом. Бывает и такое в природе. Поговаривали, что Нос «закрывает глаза» на «баловство с ружьем» своего племянника, работавшего водителем в экспедиции, и на некоторые другие факты присутствия запрещенного здесь оружия. Однажды его племянник, балуясь, в прямом смысле, с ружьем, умудрился прострелить себе ладонь. Племянника вылечили, ружья «не видели», а чрезмерно любознательным намекнули, что грехов у каждого столько, сколько букв в русском алфавите. «Работат хотытэ и дэнги зарабатыват? Вот и работайтэ!»

Как-то Нос пристал и к Глебу – тот вез домой небольшой рог оленя, детям показать. Одно дело – в кино или даже в зоопарке, другое дело – руками потрогать, к Северу прикоснуться! Нос, случайно увидев этот кусочек в ладонь величиной, едва не снял Глеба с рейса – так разорялся по поводу «браконэров, так и шныряющих по полуострову!» Знал бы о ТТ, лежащем в портфеле Глеба, звездочки на погоны прилетели бы незамедлительно! Но такого счастья Глеб, естественно, не мог доставить участковому и едва не выбросил рог в тундру, не вмешайся в конфликт какая-то дама из бухгалтерии. Она сказала Носу, что это не рог, а насмешка, а вот на берегу лежат настоящие рога, кто их туда притащил, пусть инспектор и выяснит. Нос отцепился и ушел «инспэктироват» берег. Рога он действительно нашел, того, кто их там оставил, – нет, но куда они затем исчезли – неведомо…

Позднее, сидя за традиционным «вечерним» чаем, который вечерним можно было назвать с большой натяжкой, – солнце по-прежнему висело над тундрой, щедро обливая ее и море радостным светом, и это в двенадцатом часу ночи, если смотреть на часы! – Глеб сказал вдруг:

– Ну, и где оно, счастье?

Товарищи посмотрели на него недоуменно.

– Я спрашиваю, где это самое бескрайнее, безоблачное, невыразимое счастье, черт его возьми?! – Глеб допил чай. – Какого дьявола мы, кретины, притащились сюда, на всамделишный край земли? Что за беда притащила тебя, Доцент, или тебя, Игорь? То же спрашиваю у себя – что, дома хуже? Ну, посмотрел я на тундру, на море-океан, ну, отремонтировал пару кранов. И что? Бурили ведь и без нас, и далее будут. И в газеты писать не о нас… как правильно заметил Доцент.

Доцент пожал плечами:

– А-а… ты вот о чем… Счастье, говоришь… Да какое там счастье. Меня деньги пригнали. Дом совсем маленький, пара комнат, маленький ведь… Расширять надо – дети растут. Да и вообще не хватает того, этого… Жена говорит: «У соседей вот машина, а мы чем хуже?». И так далее… Ну и я ведь тоже хочу, чтобы дети учились в институте, а это опять деньги, будь они неладны. Вот и торчу здесь по восемь месяцев в году… Одно хорошо – отпуск большой. Ну, еще мужики нормальные попадаются, не то что на «большой земле!».

Игорь закурил, долго и сосредоточенно следил за образовывающимся пеплом и, когда тот упал-таки на пол, подал голос:

– Чего это тебя укусило? Да все мы тут слегка… счастливые… Я ведь тоже первое время в восторгах весь: «Ах, тундра! Ах, птички летят тучей!» Деньги, деньги! Куда без них! Ведь жениться хотел – и подругу, казалось, нашел. Именно казалось. А она возьми и к другому – прыг… в машину. У меня ведь «Жигуля» не было и не светило. Где на нее в нашем малогабаритном Заводоуковске заработаешь? Все рыбные места забиты. И вот моя дама раскатывает уже в авто и носит не фамилию Петрова, а вовсе даже иную.

Конечно, мне досадно стало, стерва такая, а потом успокоился. Оно и к лучшему – что бы она потом выкидывала, а? Подергался, подергался и на Север подался. В поисках лучшей жизни. Так и привык, уже третий год кантуюсь. Счастье… Вот заработал уже на машину, на хрен бы она была нужна! Даже на квартиру есть. Жениться хотел. А не получается – тех, кого не нужно, встречаю, а такой, как та… мамзель, не видел. Вот тебе и счастье. Иногда думаю – все! Бросаю к такой-то маме экспедицию и на «большую землю», навсегда. А не получается. Тут вроде бы надоело, а приезжаю в город, вроде бы и блага цивилизации налицо – не то! Не то! Говорят, Север притягивает. Может, это и случилось, может, такое это мое счастье? Да и вообще, как и любовь, оно есть?

Глеб тоже, как и Доцент, пожал плечами:

– Ты думаешь, я так просто спросил? Нет. Я, когда сюда устраивался, комиссию медицинскую проходил, думаю: «Ну, вот устроюсь, денег заработаю, на мир посмотрю – это ведь счастье, что именно мне удалось сюда устроиться, не у каждого ведь здоровье есть для Севера». Оказалось, здоровье у меня есть. Давление, как у молодого, кровь – первый сорт! Ну, устроился, побродил по тундре и так далее… а домой-то тянет. Детей не вижу по два месяца – какое тут счастье? О жене и не говорю.

Посидели, помолчали.

– А знаете, мужики, – Доцент отставил черную закопченную кружку, насквозь пропитанную кофеином, – я ведь помню счастливый день! Точно помню! Это когда мне впервые после войны сапоги купили. Личные. Собственные. Мои! Я ведь с братом в школу по очереди сапоги носил. Он в первую смену ходил, я – во вторую, а тут своя обувка. Вот это была радость! И счастье, наверное, а?