Наш корреспондент встретилась с тюменским писателем, президентом государственной телевизионной и радиовещательной компании «Регион-Тюмень» Анатолием ОМЕЛЬЧУКОМ. Предлагаем вашему вниманию интервью с ним.

– Юный Толя Омельчук – частый ходок в библиотеку?

– Я, может быть, родился в библиотеке. В нашей деревне она располагалась в клубе на втором этаже. Азбуки еще не знал, но в библиотеку уже похаживал, а когда выучил алфавит, удивил своих деревенских библиотекарш: первая книжка, которую захотел почитать, называлась: Владимир Ильич Ленин (или под псевдонимом Н. Ленин?) «Развитие капитализма в России». Я ее взял домой и даже посмотрел. Второй оказалась книжка Льва Николаевича Толстого, понятно, «Война и мир». Она начиналась с больших французских диалогов, и я добросовестно старался их прочесть (французского, естественно, не знал). У меня значительный кусок жизни связан с библиотеками.

– Сегодня в Могочинской библиотеке есть книги Омельчука?

– Боюсь, что не существует уже самой Могочинской библиотеки.

– Школьная же должна быть как минимум.

– Школьная есть, с ней я отношения поддерживаю, книги дарю.

– Земляки вас читают?

– Имеют возможность. Скоро, кстати, исполняется сто лет нашей районной Молчановской библиотеке, они хотели бы иметь в своем фонде мои книжки. Собираю посылку.

– Профессия, похоже, с малых лет предопределена?

– Нет. Ты же знаешь знаменитые чукотские размышления: чукча – не читатель, чукча – писатель. Хороший читатель – особая мудрость и даже талант. Писатель – абсолютно другое. Это два совершенно разных таланта. Сейчас, конечно, ситуация в мире развивается так, что писателей, особенно в Интернете, гораздо больше, чем читателей. Это проблема человечества. Слава Богу, что великая литература успела состояться до появления глобальной Сети. Сеть – всемирная стенгазета, напечатанное слово мгновенно разносится по всему миру, о чем книга не могла и мечтать.

– С выбором профессии родители согласились изначально?

– Мои родители махнули на меня рукой, думаю, когда мне насчитывалось еще лет шесть, и, честно говоря, своих путей не навязывали. Чем-то там Толя занимается, и слава Богу: меньше пьет, не дерется, с ножиком с пацанами не бегает и ладно.

– Ясно. Вот вы сейчас говорили о писателях, читателях… Образ своего читателя представляете? Кто это: женщины, мужчины, возрастная категория, интересы…

– Совершенно не представляю. Конечно, много видел своих читателей, разных, добросовестных, всяких, в основном, конечно, это люди увлеченные, которые хотели бы заразиться страстью любви к Родине. Очень разный народ…

– Вы не для какой-то отдельной категории людей пишете книги и ни к кому конкретно не обращаетесь?

– Да, я пишу не в резервацию.

– Одиночество – обязательный спутник таланта?

– Проблема одиночества занимает до первых прыщей, а потом понимаешь, что это обязательная сторона бытия, и это уже не возбуждает. Я не стал бы утверждать, что одинокие таланты – обязательно одиночество…

– Предполагается, что одиночество дает простор для размышлений…

– Я думаю, одиночество, как и творчество, – форма свободы личности, но в составной таланта не обязательна. А свобода в талант обязательно входит.

– Книги Омельчука – доходный бизнес или средство самовыражения?

– Без сомнения, это разоряющий процесс, учитывая, что тратишь и время, и деньги. Я же пишу не только за столом и не только из головы… Окупить какие-то расходы на путешествия, погулять с редакторами – вот и весь бизнес. Но жить на деньги, заработанные книгами? Мир особо не знает таких примеров. Я благодарен своим немногочисленным, но системным спонсорам, которые помогают мне издавать мои книги. Но литература как способ выживания – нет, нет.

– Самое главное, что своим творчеством хотелось бы сказать миру?

– С годами приходит понимание: в принципе ты просто средство выражения, неизвестно чего, и тебя послали в этот мир или выпустили в этот мир, чтобы это «неизвестно что» сказать. В тебе это изначально заложено, и ты обязан это выразить. Но твоя обязанность и заканчивается на этом, будешь ты услышан или нет – в обязанности пишущего не входит.

– А что конкретно-то сказать?

– Когда я написал книжку «Последний в очереди за поцелуем», когда она сложилась, я понял, что там есть пара гениальных мыслей...

– Ну, предположим, не пара…

– Не обязательно, но с моей точки зрения, там есть некоторые вещи, которые что-то новое приоткрывают в понимании человека, а значит, в осознании самого человека. Но я сам не знаю, какие конкретно эти мысли. Может, поэтому иногда я оставляю в своих книгах достаточно много сора – из боязни, что вместе с грязной водичкой выльется и этот неопознанный гениальный младенец?

– Чтобы быть хорошим поэтом, необходимо в какой-то момент почувствовать себя несчастным мужчиной? Лирика с чего рождается?

– Честно говоря, к поэтам я себя не отношу и обо всём, что связано с этим, наверное, не размышляю.

– Кстати, в творчестве позднего (зрелого?) Омельчука такое обилие нецензурщины… Что за неожиданный эпатаж, зачем он вам, реализовавшемуся человеку?

– В отличие от языковых ханжей, я не знаю, что такое «нецензурщина». Есть единый родной язык, в нем есть разные слова, которым можно придать различные оттенки. Что за языковая инквизиция? Человечество ушло от религиозной инквизиции, а в отношении языка она почему-то до сих пор присутствует. Я знаю, что есть грязное, оскорбляющее использование любых слов, каждому слову грозит такая участь, а у меня в лексиконе нецензурных слов нет. Это вы придумали и можете считать, что есть некий кастрированно чистый язык, а есть какой-то нецензурный. То, что вы называете нецензурным языком, очень выразительно, эмоционально и ярко окрашено. Я бы сказал, это страстный язык.

– Сам процесс написания книг… Есть какой-то кабинет, определенный письменный стол, любимая ручка, перо? Как это всё происходит?

– Я пишу в рабочем режиме. Но, естественно, иногда для работы нужна некая атмосфера, какой-то уют, хорошо пишущая ручка, хорошая бумага. Они обязаны быть, должны быть, да.

– Что сегодня у вас на писательском столе?

– У меня в работе всегда несколько проектов. Были, конечно, времена, когда там ничего не было, но потом нечаянно появлялось, проявлялось, заводился писательский творческий зуд. Предпочитаю работать методом постепенного накопления материалов. Сейчас я хотел бы написать книжку «Рисунок ветра на воде». Пока не получается, и нет окончательной вероятности, что получится, хотя некоторые фрагменты уже как-то проявляются. Если существует гипотетически внимательный читатель, он заметил, что с моей первой книжки «Салехард» – сугубо деловой функциональной книжки – всё потихонечку и зарождалось. Потом были «Манящий свет звезды Полярной», «Рыцари севера», «Зов Арктики», «Константин Носилов». Теперь вот среди других проектов и «Рисунок ветра на воде».

– Основной герой ваших книг – это герой Великого освоения Севера. В современных условиях мы такого героя в принципе найти можем?

– Думаю, у всех книжек, даже исключительно документальных, герой только один, и как ни прискорбно, это сам автор. Под кого он мимикрирует, где скрывается, чьими словами прикрывается, кого выбирает… В моих книжках много очень мне симпатичных личностей, в том числе и героических. Наверное, идет отбор их мыслей, ощущений, понимания жизни, осознания бытия, того, что соразмерно мне, соразмерно автору. Я – не сюжетный писатель, и у меня есть, честно говоря, сквозные герои: тот же Александр Кастрен, Василий Подшибякин, Владислав Стрижов или Рим Сулейманов. Вот я издал книжки от имени Стрижова и от имени Никоненко – это два моих выдающихся старших северных товарища, которые рассказывают о том, как состоялась их жизнь и что они успели сделать. Разговор от первого лица, хотя я делал литературную запись, и это мой выбор, это мое понимание другой личности. Они, кстати, согласились с собой в моем понимании.

– Самая любимая или самая главная книга уже написана?

– Вот они лежат… и какая из них главная и будет ли главнее, получится ли она – трудно сказать. Для меня особенной и, может быть, неожиданной стала книжка «Последний в очереди за поцелуем». Недурна, на мой взгляд, и необычна. Она получилась…

– Это книжка в стиле ежедневника?

– Именно.

– Вопрос, который вы часто задаете своим героям – о поиске смысла жизни. Вы свой ответ на него нашли? Поняли суть этой жизни?

– Я считаю, что высший смысл жизни – полное его отсутствие.

– Вы это серьезно?

– Всегда так считал…

– Никогда не задавались этим вопросом?

– Наверное, не я, а мое существо, когда себя осознавало, возможно, задавало – мы же живем в этом человечестве, а оно честно занимается поиском смысла жизни. Человек – функциональная зверюга. Значит… В функциях есть смыслы, но ведь человек начинается за функциями и за смыслами. В этом, как бы сказать, человеческая роскошь, человеческое «Я».

– «Человек начинается за функциональностью», а женщина?

– Женщина более функциональна, она…

– А капризы? А непостоянство?

– ...она ближе к природе, а мужчине Бог дал, как бы сказать, сверхъестественное легкомыслие.

– Что, на ваш взгляд, нельзя делать ни при каких обстоятельствах и чего вы никогда не прощаете?

– Нет, матушка, я всем всё простил. У каждого – своя миссия, свой интерес, а у меня нет никакого права что-то не прощать. Я могу, конечно, обидеться, но это будет обида прежде всего на самого себя – значит, я что-то глубоко онтологически не понимаю в другом человеке. Человек поступает только так, как ему предписано, предназначено, как он умеет и может, и, если это во вред моему интересу, значит, это проблема моего интереса. А первая часть вопроса?

– Что ни при каких условиях нельзя делать? Чего бы вы себе не позволили?

029-14-2– Ну, я-то себе не позволяю очень многое. Врожденный идиотизм. Клиническая форма.

– Ваш главный принцип, которым не поступитесь?

– Ты знаешь, наверное, только «не убий». Все остальное? Прелюбодейство, к примеру, природно полигамные мужчины, скорее, приветствуют, чем отвергают.

– Не лишай другого жизни, зарождай новую?

– Разбрасывай семя, это твоя функция. Пашня – немыслимая...