Глава из книги «Гаринский парень»

Вспоминаю Ирбит, родину Василия Петровича Федотова, где открыл для себя славного казака и патриота Олега Молокотина, газетчика, который специализируется на природоведении. И в тот раз не мог не повести меня Олег в музей, хоть и были мы уже в нем. Любой поход туда был для Олега радостью. Он как бы омывал здесь душу свою тем прошлым, которое не развеялось, как пепел, но хранило в себе огонь «шевелящегося хаоса бытия» иных времен и особенно почитаемого Молокотиным ХVII века.

В музее разные экспонаты: иконы, картины. Бой старинных часов звучит здесь, как церковный колокол. Самым ценным для меня оказалось знакомство с четырьмя альбомами о декабристах, которые составил местный краевед Василий Овчинников. Альбомы – свидетельство того, как декабристы обретали в сибирском своем далеке новую душу.

В труде, в творчестве, любви к близким, всему людскому их окружению выделывали они в себе новое содержание. Сенатская площадь была эффектным, всепланетно громким, но мигом. Пьянящая такая до сумасшествия свобода кратка. Декабристов ждала Сибирь. Потому и стало пребывание в ней истинной жизнью, внутренним духовным горением. Думаю, а если бы не было их восстания, как бы сложились судьбы декабристов? Открыли ли бы они высшие смыслы жизни?

«Что такое русское дворянство? – вопрошал Николай Аксаков. – Оно больше ничего как наследственное чиновничество?» Погрязнуть могли бы многие в бездне этой жестокой русской напасти с ее жесткими линейными измерениями, когда трудно, а то и невозможно уже служивому такому восстановить в себе человека.

Начал чтение хроники я с родственного Василию Федотову Александра Бриггена, участника Отечественной войны 1812 года, удостоенного за подвиги свои ордена и золотой шпаги. Носил он на лице шрам от войны, что, как известно, лишь украшает мужчину. Красив был внешне бравый декабрист: лицо белое, румянец во все щеки. Крестил в свое время Бригген поэта Державина… Попав в Курган, боролся со своеволием властей. Считал, что руководят страной в основном бездарности. Заявлял непримиримый ко всякой несправедливости декабрист, что «морочим мы народ мыльными пузырями». Занимался в ссылке врачебной деятельностью. Другого пока в архивах не отыскалось, и я стал делать выписки, из которых составился небольшой обзор бытия декабристов в ссылке.

Абрамов П.В. Хлебопашествовал в Якутии.

Басаргин Н.В. Занимался земледелием в Туринске на 36 десятинах земли (это более 20 гектаров). Опубликовал в «Земледельческой газете» статью об экономике Туринска.

Беляев П.П. Совершал рейсы на частном буксирном пароходе.

Завалихин Д.И. Изучал судоходство по Амуру, обучал товарищей по каторге иностранным языкам. В Чите разоблачал лихоимцев. Печатался в журналах.

Крюков А.А. Занятия скотоводством и земледелием.

Лисовский И.Ф. Туруханск. Участвовал в торговом обороте, покупая хлеб в Енисейске.

Муравьев А.Н. Городничий Иркутска.

Поджио А.В. Занимался золотоискательством в Сибири.

Свистунов П.Н. Служил в губернском управлении.

Бестужев Н.А. Исследователь Бурятии.

Свиридов М.М. Фермер в Красноярске.

Фролов А.Ф. Ирбитский ссыльный. Хлебопашество, овцеводство.

Здешние декабристы ровняли дороги, подметали улицы, завели переплетную мастерскую. Тут же запись и о читинском сообществе их, где друзья по несчастью читали друг другу лекции по различным отраслям знаний.

Людские судьбы имеют свойство перекликаться через века. Ситуация с читинскими декабристами повторилась позднее в ГУЛАГе, куда попал русский Леонардо да Винчи Побиск Георгиевич Кузнецов, о котором я писал в романе-словаре «Жизнь». Сидел он в Норильске, и там сгрудились в компанию около десятка академиков. Чтобы не свихнуться от мерзостей лагерной жизни, стали устраивать «посиделки» и рассказывать каждый собратьям по несчастью о своей науке. И как губка впитывал все это находившийся среди светил молодой ученый Побиск Кузнецов – его арестовали в сентябре 1943 года за создание научно-студенческого общества, и сел он на 10 лет за… идею жизни, как она ему представлялась. Ее, по сути, претворяли в действительность декабристы. Они ж не просто жили, а поднимали себя из омута обыденной жизни до высот поэзии. Совсем не случайно писал в одном из писем из Туринска Иван Пущин: «Главное, не надо утрачивать поэзию жизни. Она до сих пор меня поддерживала». Устроил он на работу в Тобольске землемером Ивана Титова, избавил от рекрутчины детей Померанцева и Черкесова, выхлопотал вознаграждение учителю Сутормину…

Декабрист П.И. Борисов писал акварели в ссылке, теряя зрение над ними, служа народному просвещению, как и ялуторовские же его собратья-изгнанники, что образовывали Россию до уровня, которого искали в народе в годы юности. И какие это были акварели! В издательстве «Искусство» выходил орнитологический том прекрасных его рисунков. Птицы, оперенья их в небесной красоте подтверждали словно бы, что служение науке и красоте неразрывны.

Последним в моих выписках был И.Д. Якушкин. О нем я знал по делам его в Ялуторовске, где не раз бывал в первом в стране музее, посвященном декабристам. А здесь пребывали, кроме Якушкина, В.К. Тизенгаузен, В.И. Враницкий, А.И. Черкасов, М.И. Муравьев-Апостол. И.И. Пущин, Е.П. Оболенский и Н.В. Басаргин. Нынешний Ялуторовск выделяется в сравнении со многими сибирскими городами на редкость четкими квадратами кварталов – с тридцатых годов ХIХ века он застраивался и перестраивался по чертежам, в составлении которых принимали участие декабристы. Сегодняшний Ялуторовск, какой рассматриваю я в фотоальбоме, подаренном мне на юбилей, чистенький, умытый будто б асфальт, и наряден городок, как первоклашка 1 сентября. И со школой связанный образ этот у меня навеялся не случайно.

Как писалось в одной краеведческой книжке, от Тобола строго параллельно идут рядом улицы, названные теперь славными именами Пущина и Якушкина, пересеченные с улицей Оболенского. Их перекрестки – как рукопожатие друзей на верность, на товарищество. Якушкин создал здесь школу. Сам составил таблицы первой и второй части грамматики с тетрадями вопросов для старших. К математическому классу присоединил первые четыре правила по алгебраическим знакам с решением уравнений первой степени. Осваивали питомцы Якушкина черчение всех математических фигур и вычисление простых машин, т.е. рычага, клина, блока и зубчатого колеса. Вторую школу устроил Иван Дмитриевич для девиц. Вдобавок к обыкновенному учению занимались они три раза в неделю рукоделием, вышиванием и проч. Продажа изделий воспитанниц доставляла училищу около 100 и более рублей серебром ежегодного дохода. Ко времени отъезда декабристов из Ялуторовска два их училища закончили более 700 человек, в том числе 200 девочек. Достойно оценил личность Якушкина в воспоминаниях Оболенский: «Если можно назвать кого-нибудь, кто осуществил своей жизнью нравственную цель и идею общества, то, без сомнения, его имя будет на первом плане».

В свое время я прослушал по радио прекраснейший спектакль, это был радиофильм-сценарий, рассказывающий о том, что бы случилось, если бы восставшие декабристы победили на Сенатской площади. Прогноз развития дальнейших событий, когда были использованы многие документальные источники происходящего тогда в обществах заговорщиков, был более чем убедителен. Россию ожидали пришествие на престол узурпаторов, военная диктатура, море крови. То же, чем стали Конвент, якобинская диктатура, Директория во Франции. И это Всевышний будто бы определил декабристам дорогу созидания, такого состояния душ людских, которое владело тысячами первопроходцев, осваивающих Сибирь и Дальний Восток.

Заговорили мы об этом с другом моим, пресс-атташе нефтегазовой академии Леонидом Ивановым. Зацепился я за реплику Лёни о том, что развивается социальная близорукость у человека, когда вырывается он из контекста общественного бытия нашего в личное свое Я, что превыше всего и всех, впадает, короче говоря, в густопсовый эгоизм. Напомнил мысль Льва Толстого о будущности декабристов, что если бы не Сибирь, то случилось бы такое привычное течение жизни, какое привело бы кого-то из них в помещики и прочее в таком роде понижение личности. То есть могла бы развиваться у декабристов социальная слепота. Сибирь возродила, можно сказать, лучшее в них.

– Хотелось им каких-то перемен, – развивать стал мою мысль Леня, – когда, побывав на Западе, они стали сравнивать увиденное с крепостничеством в России. Съяснился же для них образ свободной относительно Европы. Хотя был у рабочих в бараках, там уровень жизни жуткий (вспомни Энгельса об этом), но не было рабства, какое существовало у нас. Крепостные – те же рабы. Их продавали друг другу, в залог отдавали. Разменной монетой были, грубо говоря. Но, с другой-то стороны, декабристы же – государственные преступники. Диссиденты, между прочим, тоже хотели большей свободы в Советском Союзе. Потому и оказались, кто в психушке, а кто – за рубежом. Сегодня те, кто выступает против нынешней власти, они же тоже болотники какие-то. Вот она, параллель декабристов, с сегодняшним днем. Не стреляли, они тоже только вышли. Так что важно, с какой стороны посмотреть на явление.

– Короче говоря, Сибирь оказалась для декабристов полем благотворным, благодатным.

– Здесь, по крайней мере, в ссылке, а не на каторге, появилась у них возможность для самореализации на другом уровне. Стали бы они выдающимися политическими деятелями или нет, если бы не было восстания, еще неизвестно. Может быть, просто зачахли. Этих молодых генералов после войны с французами море было. Кто-то подался бы и в помещичью жизнь.

– А кто-то эволюционировал бы в ионычей чеховского образца.

– Да-да. После этих возможностей проявить себя геройски, военными стратегами, при мирной жизни могло бы пойти все косно, обыденно. Были бы проблемы чисто психологического плана. А тут они красиво взбунтовались и героями стали.

– А смысл жизни истинный осознали в Сибири и претворять его стали в реалии.

– Многие, может, добились бы большего в жизни, чем открытие школ для бедных, для девочек, как было в Ялуторовске, обучение крестьян земледелию и прочее. Может, на том, столичном уровне, сделали бы больше. Как знать, а может, и нет.

Конечно, судят о декабристах и мелкотравчато. Прочел я у собрата по перу как бы глубокое об известной закономерности – всякая революция, всякая смута рано или поздно пожирает своих воинственных деток. И – пинок в славное прошлое: «Так было со «светочами свобод» декабристами… Словом, смешал в одну кучу наполитизированный поэт «ленинскую гвардию» и «оборотней и предателей ельцинско-гайдаровской поры». Что тут скажешь, и глупо, и смешно…

Продолжение следует.