НА ПОЭТИЧЕСКОЙ ВОЛНЕ

ОРЛАН 

Безжалостный, чертом клейменый 

На землю обрушился зной. 

В тоске по прохладе студеной 

Сидят косари под копной. 

Их кожа от пота лоснится, 

И капли стекают с лица, 

И каждый мечтает облиться 

Водой ледяной у крыльца. 

Мечтает и смотрит лениво 

На жаркий прозрачный туман. 

А в небе легко и красиво 

Парит одинокий орлан. 

Свободно раскинув над миром 

Два черных упругих крыла, 

В парении этом игривом 

Он кажется вестником зла. 

И нет ему дел и заботы 

До нудной людской суеты. 

Лишь вечная жажда охоты, 

Лишь сила и зов высоты. 

Я видел однажды такое – 

Как падал к добыче орлан, 

Как будто по морю покоя 

Пронесся волной ураган. 

На сочной нескошенной гриве 

Он жертву накрыл без труда. 

А люди в едином порыве 

Поднявшись – смотрели туда. 

ИЛЛЮЗИЯ 

За сырым и тучным лугом, 

Где вода в пруду, как мрамор, 

Разбросал костры по кругу 

На ночлег цыганский табор. 

Опускалось солнце в морок – 

За полями отсвет зыбкий. 

Луч последний чист и тонок, 

Резанул, как песня скрипки. 

На огни с волненьем глядя, 

Осияны дальним светом, 

Мы с тобою, молча, сядем 

На песок, согретый летом. 

Расплетутся до запястьев 

Косы светлые на руки... 

Значит, есть на свете счастье, 

Что сродни блаженной муке? 

Поутру с кострами вместе 

Сгинет приступ сладкой боли. 

Снялся табор – и как песня, 

Счастье с ним пропало в поле. 

ВЫСЕЛКИ 

Зеленое поле, избушка, 

Дремучий нехоженый лес. 

Стоит на пороге старушка, 

Суха, как березовый крест. 

Стоит, и как будто не дышит, 

Босая на жарком крыльце, 

И ласково ветер колышет 

Косматую прядь на лице. 

И сеет на кур и крапиву 

С продавленной крыши трухой, 

А рядом лежат молчаливо 

Останки деревни глухой. 

И вдруг, поражая, как громом, 

Неведомым чувством досель, 

Завыл на опушке за домом 

Тоскливую песню кобель. 

Последняя жизнь на пороге 

Платок прижимала к груди... 

Потом мы ушли по дороге, 

Которой теперь не найти. 

Все дальше те годы. Все ближе 

Тот полдень в забытом краю – 

Глаза закрываю и вижу, 

Как душат кусты колею. 

ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ 

Я вчера проходил по заброшенным тропам погоста. 

Я смотрел на кресты, на портреты ушедших людей. 

У могил никого. А над ними обыденно просто 

Сотни галок чернели на кронах седых тополей. 

Чуть поодаль убого темнели останки селения. 

От него лишь бугры и сирень да бескрайний лопух. 

Здесь не слышно давно лунной ночью девичьего пения. 

Здесь не гонит коров к водопою нетрезвый пастух. 

Так зачем я вчера очутился на мертвом погосте? 

И зачем, как лунатик, бродил? 

Может быть потому, 

Что по лету страшней приходить к этим призракам в гости, 

И на буйство природы живому смотреть одному. 

Неужели затем, чтобы мучиться грешному телу 

От сознанья конца, ограниченных временем лет. 

И бессвязно текли невеселые мысли к пределу, 

А за ним пропадал в пустоту человеческий след. 

Я присел у надгробья с эмалевой треснутой рамкой 

На железном обломке, который могилу венчал. 

Там парнишка стоял в гимнастерке и с орденской планкой. 

Я сидел на траве, водку пил за него и молчал. 

Значит, так и должно, значит, это кому-нибудь нужно. 

И зачем мне опять ворошить эту тему в стихах. 

Просто пахло весной, просто было тревожно и душно, 

И остатки венков шелестели на серых крестах. 

МЫСЛИ 

Опять под вечер на душе 

Печаль и тяжкая усталость. 

Пора сказать себе уже: 

Здесь начинает править старость. 

Пора с поникшей головой 

Вернуться в мир, который снится, 

Где пахнет речкой и травой, 

И в бирюзовом небе птицы. 

Там за деревней есть погост, 

Над ним могучие деревья, 

Но тот погост «быльем порос», 

С тех пор, как вымерла деревня. 

Лишь рябь на заводи речной 

От поплавков крикливых чаек, 

Да ветер жаркою волной 

Луга цветущие качает. 

Пора вернуться и прилечь 

На берегу у сгнившей лодки. 

Но прежде снять с усталых плеч 

Рюкзак отца и выпить водки. 

Поверьте мне, там мир другой, 

Не тот, где мыкаюсь доныне. 

Там нет людей, но есть покой 

Со вкусом меда и полыни. 

А по ночам, когда луна 

Глядит из звездного чертога, 

Стоит такая тишина, 

Что начинаешь слышать Бога. 

Пора поверить – только там, 

Освободив мозги от хлама, 

Я что-то новое создам… 

Какая чушь! И в этом драма. 

АВГУСТ 

Вот уже и август на подходе, 

Хорошо бы – с тучей дождевой. 

Молодая, с тяпкой в огороде 

На жаре замаялась с травой. 

Поглядит, прищурившись, порою 

В бледную от зноя высоту. 

И опять сражается с грядою – 

Злая, загорелая, в поту. 

Шорты жмут и лифчик влажный тесен – 

Словно обруч, сдавливает грудь… 

Кружит коршун высоко над лесом, 

Блещет солнце – белое, как ртуть. 

Ей бы бросить все, пойти на речку – 

Сбросить все, войти в нее нагой. 

И, расправив с наслажденьем плечи, 

Как русалке, скрыться с головой. 

Скрыться можно, но сначала дело, 

И упорства ей не занимать. 

Это ничего, что ноет тело. 

Тело подождет, ядрена мать! 

ВОЗВРАЩЕНИЕ 

Пришли на землю долгие дожди. 

Я уезжал и сожалел о лете... 

«Теперь – на месяц, лучшего не жди», – 

Сказал мужик, вытряхивая сети. 

И спрятал чуб под мокрый капюшон, 

И вновь склонился у речной излуки, 

А сонный дождь вполсилы шел и шел, 

Как дополненье горькое к разлуке. 

Зачем же так – ведь здесь моя земля, 

Кому я нужен в сумасшедшем мире, 

Где так довольна в каменной квартире 

Привычной жизнью отчая семья. 

Где знают цену людям и вещам, 

И от познаний этих и оценок – 

Я так душой за зиму отощал, 

Что принял нежелательный оттенок... 

«Ну, что ж, бывай...». 

За берегом чернел 

Могучий бор, притихший и туманный. 

И, сунув руки глубоко в карманы, 

Я зашагал к дороге по стерне. 

СУДЬБА 

Смотрит в поле пес, 

Грустно псу, не лается. 

Долгий скрип колес 

По полям скитается. 

Где-то там покос, 

Лай собак да вороны... 

Смотрит в поле пес, 

На цепи прикованный. 

Андрей МАРКИЯНОВ